Кинопольский волк - Александр Накул

— Это понятно, что неучтённая. В каком лесу его убили?

— Он не сказал.

— Если в Южном, то всё понятно. Если не в Южном — то понятно почти всё. Эй, послушай, — Лакс остановился, — Можно меня прямо сейчас выпустить? Мне надо Апраксину позвонить.

— Да не бушуй ты так! — соломенный отшатнулся, — И не торопись. Это вообще не я решаю. Альф придёт и тебя выпустит. Ты ему здесь тоже особо не нужен. Лишь бы лапу подавал.

— А Копи лапу подаёт?

— Ну, во-первых, Копи — девочка. Во-вторых, мы её найти не можем, не то, что в клетку посадить.

— А Лучевский?

— Лучевского никто не трогает. Он опасный, мы это сразу поняли. Альф на него попёр — а этот как начал про самоорганизацию, антиглобализм и анархо-феминисток. Альф уже сам не рад, что связался, хочет его заткнуть, но вдруг сам как начнёт об этом же что-то плести. Вижу — беда. Подхожу, хватаю его, оттаскиваю, кричу что-то — и тут понимаю, что что-то не то кричу. Сперва «Вива ла Куба!», потом про каких-то запотеков и сапатистов. А Лучевский наседает. Уже вся стая в холл набилась, орём, махаем руками про прямое действие, спортивный труд на лоне природы, индейцев и какого-то Маркеса, который в субтропиках и потому субкомендант. День прошёл, вечер наступает, а мы остановиться не можем — Крапивник какого-то Чонкинса защищает, я пру за маршала Тито и твоего деда поминаю, а Альф всё про красных кхмеров и вьетнамское противодействие. Спасибо, Луна взошла и всех перекинуло. А то так бы и свихнулись в тот вечер, все и сразу, и больше я бы с тобой не разговаривал. Так что мы Лучевского с тех пор не трогаем.

— Ладно, плевать на субтропических Чонкинсов. Мне надо позвонить Апраксину. Срочно!

— Ну так вечером позвонишь!

— К вечеру ещё кого-нибудь могут убить. Они ищут не тех, это очевидно. И доказательство, которое всё меняет, сейчас лежит у него на полу в машине и ждёт, пока его не выбросят.

— Его не выбросят.

— Это ещё почему?

— Апраксин никогда ничего не выбрасывает, — произнёс соломенный очень серьёзно.

— Ладно, это допустим. Но ты понимаешь, что если мы будем тянуть, то сегодня к вечеру они ещё кого-нибудь убьют!

— Так это же здорово! Новые вакансии. Мои наконец-то брата младшего из Тамбова перетащат. Он толковый, совсем не зверь. Даже за воробышками не гоняется.

— Да какие воробышки! Наши гибнут, волки.

— Ну да, наши. Наши конкуренты.

— Да что ты за человек, — Лакс не удержался и лягнул решётку.

Решётка жалобно зазвенела.

— А и не совсем человек. И ты тоже.

— Ы-ы-ых, — Лакс отошёл на шаг и выдохнул, — Даже звери так не поступают! Подло это! Просто подло.

Соломенный развёл руками.

— Когда подло, а когда осмотрительно.

Лакс смотрел на свои шарики, словно надеялся прочитать по ним, что надо делать дальше.

— А если тебя убьют?

— Меня не убьют, — ответил соломенный, — Я не в городе, я в «Лесной сказке». Сюда из города минут сорок на автобусе.

— Пока у них руки развязаны, они могут убивать кого угодно! Уже куча покушений, а мы пока не знаем, кто и зачем их устраивает.

— Ну да, покушений куча. Ты-то чего шебуршишься? Тебе какая разница? Ну сейчас убивают, потом перестанут. И снова заживём, как и раньше. Кто-то зачем-то убивает — но тебе какое дело?

— Я как бы жертва.

— А если ты жертва, ты должен подавать лапу!

— Да не такая жертва!!

— Слушай, вот честно, если плохо — перекинься и вой, — посоветовал Соломенный, забирая опустевшую миску, — Оно приятно и красиво. Мы подпевать будем. А будешь орать, мы принесём сюда телевизор, включим канал «Охотник-рыболов» и заставим его смотреть.

— Там охоту на волков часто показывают? — телевизор на биостанции был уже лет пять как сломан, а починить его руки не доходили.

— Нет. Там показывают лес. Видишь лес, а туда нельзя. Сидишь и смотришь, как звери бегают. А ты один, как в зоопарке.

— У тебя, похоже, большой опыт.

— Мой опыт — только мой. А на Альфа не обижайся. Он хороший. Просто вожак. Вожак хороший, но стая ерундовая. Вот и буйствует иногда. Но мы все тут буйствуем, поэтому почти не заметно. А ты пока вой.

— Не буду я выть!

— Ну, не хочешь нормально выть — взвоешь по-настоящему.

И включил радиоприёмник. Тот фыркнул, скрипнул и заговорил.

— …туда, куда Господь желает, чтобы мы шли. Но не каждый алчет праведности. Лишь после смерти каждый из нас будет лицезреть подлинное завершение пути и с великим ужасом осознает истину того, что говорилось ему в истинной церкви, Церкви Воссоединения. Лицезрение ада — наивысшая из радостей праведников. Бог разрешает им подкидывать уголья или обращаться к грешникам со словами утешений. В то время как грешники, пребывающие в отдалении от Бога, способны лицезреть рай и весьма раскаиваться в своих ошибках. Но — слишком поздно!

Соломенный направился к выходу, но прямо в дверях столкнулся с Альфом.

Тот был в белой майке с синим «ЛДПР» на груди, а на щеках горел румянец. Лакс сразу понял, что предстоят очередные перемены.

— Бум-бум-бум! — провозгласил он, подкатываясь к клетке, — А почему ты здесь сидишь?

— От вас вот отгородился, — отозвался Лакс.

— Ты это брось! От коллектива отрываться вздумал.

— Могу и бросить. Только дверь откройте.

— А вдруг ты не бросишь, а бросишься? Ты ж бешеный.

— Был бы бешеный, кусался бы зубами. А я мирный. Хочешь, лапу дам?

— Потом дашь, — Альф загремел ключами в замке, — У нас тут важное дело наметилось.

— Какое дело? — Лакс выскочил наружу и почти с благодарностью смотрел, как клетку запирают снова. Он всё ещё собирался звонить про телефон и прикидывал, как повернуть к этому разговор.

— Уникальный обычай уникального санатория «Лесная сказка».

— Интересно. А что за обычай?

Альф развернулся к нему, распахнул руки и провозгласил, звеня связкой ключей, словно Санта-Клаус колокольчиком.

— Традиционная полуночно-вечерняя пьянка! — провозгласил он.

Лакс улыбнулся.