Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Про то, что при таком порохе они без нас не накопят и десяти зарядов и потому никуда от нас не денутся, я говорить не стал. До этого они дойдут сами, со временем.

Отдал я им несколько ружей, все исправные, с кремнями, и все бочата. Тот расставался с ними, как с родными детьми.

Самый тяжёлый вопрос оставили напоследок. Старший, тот, что с обожжённой рукой, спросил прямо, что будет, если солдаты придут не за беглыми, а за всеми, потому что здесь стояли русские.

Врать я не стал и тут. Не обещал воевать со всей Испанией за их деревню, потому что слова не сдержал бы, а за гнилой базар в моей прошлой жизни полагалось отвечать. Но зато дал слово, что обо всём, что услышу у испанцев о походе сюда, предупрежу вперёд, гонцом. Оружие и порох буду возить. А когда встану здесь лагерем, тогда помогу и людьми, и всякому, кому надо будет уйти от солдат, найдётся место при нас.

Старший помолчал, и протянул руку. Я вложил в неё ружьё, то, что было при мне, из наших, а не из подарочных. Он взял его обеими руками, поднял к лицу и передал соседу, затем в том же порядке — другое оружие, бочата с порохом, что вёз Савва, и железный инструмент.

Право работать на косе они давали пока лишь этот сезон, а на большой лагерь со многими людьми придётся договаривать заново, когда я вернусь. Я взял у Горнера карту, и старший с беглецом, глядя на неё как на шкуру с непонятным узором, всё-таки ткнули пальцем в изгиб реки, а я поставил крест. Потом он снял с шеи шнурок с просверлённым камнем и отдал вакеро. Тот объяснил, что с этой штукой нас узнают на реке и не тронут.

Лёг я под утро, положив мешок с золотом под голову, и велел Ефимке поднять всех до света. Весной придётся везти сюда всё, что я тут наобещал.

* * *

Оставив несколько человек на работу, мы покинули индейцев. Обратно шли быстрее, дорога была известная, броды найдены, да и учёные не отвлекались.

Ефимка играл на каждой стоянке, и его уже не гнали. Черныш слушался жеста без слова и очень собой гордился. Учёные три дня спорили о том, как называть увиденное в отчёте, речной наносной металл или самородное золото, но ни один не сказал «моё открытие», и это я оценил.

По дороге я подбивал бабки. Карта с крестом. Право прийти. Люди, готовые работать за плату и молчать за ружья. Поле, которое к следующей осени станет кормить лагерь. И на другой чаше всё обещанное, что теперь придётся везти, покупать и выбивать у Резанова, Баранова и Сукина, каждый из которых за любого человека торгуется как за родного. И ещё одно, о чём дону Хосе знать не полагалось: людей, которых ловил его сын, я видел, кормил с ними из одного котла и обещал им защиту.

Перед самым городом, на последнем холме, откуда уже видно было мачты «Елисаветы» и «Юноны» на рейде, я остановил коня и сунул руку под седло. Коробка была на месте, тяжёлая и тёплая от лошадиного бока. Это уже не рассказ старика у коновязи. Это доказательство, и оно лежало у меня в руке.

Резанов встретил меня у дома коменданта, и вид у него был такой, будто это он две недели мыл песок под дождём. Ну и видок у него! Осунулся, глаза красные, сюртук надет криво. Он схватил меня за руку, не дав слезть с седла, и потащил в сторону от ворот, от учёных и от сержанта, и заговорил, даже не спросив, как мы съездили.

— Кончита согласна, граф. Она дала слово. При мне, третьего дня!

— Ну, так поздравляю, Николай Петрович.

— Её семья против. Дон Хосе молчит и глядит в сторону, а донья Мария Игнасия сказала, что скорее увидит дочь в монастыре, чем за схизматиком, который ей в отцы годится. Она мне это сказала в лицо, при дочери!

Вот те на! Две недели я ждал, что вернусь к пуншу и к поздравлениям, а меня прямо с дороги тянут в чужую семейную свару. Резанов вцепился мне в рукав, как в поручень на палубе в шторм.

— Я надеюсь, ты поможешь убедить их, и мы отправимся к Папе Римскому за разрешением!

Рука моя лежала на луке седла, а внизу, под потником, ожидало золото. Полфунта, коса на реке, крест на карте. С этим к дону Хосе я мог идти уже не как приятель камергера, у которого ловко летают топоры, а как тот, кто предлагает долю в деле.

— Вот ещё! — фыркнул я. — Мы их сами убедим! Слово графа!

Произнес я это куда увереннее, чем чувствовал в душе. Николай Петрович вцепился мне в рукав и смотрел с таким отчаянием, будто Кончиту собирались постричь в монахини прямо сейчас, еще до рассвета.

— Семья против, — плачущим голосом повторил он. — Все против!

— Все — это сколько в штуках?

— Фёдор Иванович, разве сейчас время считать?

Камергер наконец-то отпустил мой рукав и раздражённо окинул взглядом пыльные окрестности пресидио.

— Кончита дала мне слово. Дон Хосе прямо не отказывает, но всё время юлит. Луис смотрит волком, а ее матушка, Мария Игнасия вообще заявила, что скорее отдаст дочь в монастырь, чем замуж за схизматика.

— Отличные новости. Пойдем по порядку. Чего хочет Луис?

— Откуда мне знать?

— А вы с ним разговаривали?

Резанов отвернулся.

— Я сообщил ему, что Кончита станет моей женой.

— Не сомневаюсь, сообщили вы это потрясающе красиво. А спросить забыли!

— О чём я должен спрашивать этого мальчишку?

— Ну, например, горит ли он желанием отпустить родную сестру на другую половину земного шара. В страну, о которой он знает меньше, чем мы о Луне.

Николай Петрович открыл было рот, но передумал и нервно дёрнул пуговицу на мундире.

— Ну да. Он говорил что-то о чести семьи, — нехотя признал камергер. — И требовал гарантий. Спрашивал, какое положение Кончита займёт в Петербурге.

— Здравые вопросы. И что вы ответили?

— Что я камергер двора его императорского величества и вдовец из весьма почтенной семьи.

— Про