Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Барин, это чего они? — спросил Ефимка, вытянув шею. — Жёлуди, что ли, собирают?

— Жёлуди, — сказал Савва. — Для свиней, вашсиясь, не иначе. Только свиней я тут не видал.

Лангсдорф, ехавший рядом, вдруг оживился, наклонился с седла и поднял с земли жёлудь размером с хороший грецкий орех.

— Quercus! Это ест не свинья, господа. Это ест хлеб. В Испании крестьяне тоже ели, когда голод.

— Так тут, выходит, голод? — не понял Ефимка.

Но голода тут не было и в помине, это стало ясно, когда мы въехали в поселение. Оно сидело на широком уступе над водой, дюжины три круглых домов, крытых землёй, и вокруг каждого шла та же работа, только дальше. Жёлуди сушили на циновках, ссыпали в плетёные башни на столбах, крытые от дождя травой. Рядом женщины били скорлупу камнем, толкли ядра в каменных ступках, и удары пестов шли по всему уступу, как молотки в кузнице. Муку ссыпали в ямку в песке и лили сверху воду, ведро за ведром, и в песок она уходила бурая.

— Смотрите, вымачивают, — сказал Савва. — Горечь гонят. Стало быть, сами едят.

— Ну, дела! — сказал Ефимка и на всякий случай перекрестился.

Лангсдорф записывал, не переставая, а я смотрел мимо желудей. Среди людей на уступе несколько человек отличались от прочих. Не одеждой целиком, а вещами. Выцветшая полотняная рубаха на одном, обрезанные штаны испанского покроя на другом, шерстяное одеяло на плечах вместо здешней накидки из шкур, кожаный ремень, сандалии. У крайних домов стоял малый загон из жердей, а у стены лежала железная мотыга, явно украденная из миссии францисканцев. Один из этих людей чересчур внимательно слушал, когда Лангсдорф говорил с вакеро по-испански, и слишком старался этого не показать. Другой, поймав мой взгляд, сунул под рубаху что-то на шнурке, и я успел разглядеть деревянный крест.

Вот они, значит, кого не нашёл дон Луис. Те самые, о ком меня просили сообщить.

За их домами лежал клин расчищенной земли, шагов сорок в сторону, со срезанными стеблями в копнах. Кукуруза! На жердях под навесом сушились початки, в корзине, накрытой шкурой, лежал семенной запас, отобранный один к одному. Откуда здесь земледелие, стало понятно без учёных. Пришло вместе с этими людьми и с мотыгой из миссии.

Того, что в полотняной рубахе, я отвёл в сторону, к навесу, и Лангсдорфа взял с собой. Спрашивать ни о чём не стал, а сказал два слова, которые он понял без перевода.

— Дон Луис Аргуэльо.

Он побелел и обернулся к остальным.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Человек, который только что старательно не понимал по-испански, заговорил на нём быстро и много. Как я и думал, они бежали от испанцев — часть из миссии Сан-Хосе, а часть из Санта-Клары. Солдаты дона Луиса летом часть захватили и вернули в миссии, а они, несколько мужчин с женщинами и детьми, скрылись в болотах, прошли протоками и здесь их приняли.

И тут я понял, что всё висит на волоске. Старшие смотрели на нас издали, охотники с луками стояли там же, где встали, а этот человек, единственный, через кого здесь можно говорить, ждал от меня одного, сдадут его или нет. Местные переглядывались. Нас явно принимали за разведывательный отряд испанцев.

Скажи я сейчас что-нибудь не то, и живыми нас отсюда не выпустят. Ни с золотом, ни без.

Двое старших между тем подошли к навесу и встали рядом, слушая, как беглец частит по-испански, и лица у них были такие, с какими на стрелке ждут, чем кончится разговор главных. Тут и решилось, только не словами. Из-за жары я был в одной рубашке, распахнутой на груди, и один из стариков вдруг шагнул ко мне и коснулся пальцами того места, где синели наколки. Потом отвёл край ворота и посмотрел дальше, на плечо. Синие узоры с Нуку-Хивы, которыми меня разрисовали при женитьбе, шли от груди по рукам до самых кистей, и старик что-то сказал второму, коротко и с уважением.

— Что он говорит? — спросил я беглеца.

Тот перевёл, Лангсдорф повторил за ним по-русски, и оба вдруг стали намного вежливее.

— Он спрашивать, кто вас так метил. У них так метят того, кто говорить за весь род. Вождь, значит.

Ну, тогда всё правильно! Я расстегнул рубаху до пояса, чтобы видно было всё, и подошли ещё люди, и охотники с края уступа, и все они разглядывали меня так, как в Петербурге смотрели бы на звезду с лентой.

— Скажи им, что так и есть. За морем у меня свои люди, а жена моя — дочь правителя острова. Я ему зять, а они мне родня. И узоры на мне не для красоты!

Старик выслушал перевод, положил ладонь мне на плечо, на узор, и сказал одно слово, которое беглец перевёл как «правда». Охотники опустили луки. Не все, но что-то в отношении ко мне изменилось, и я поспешил развить успех.

— А теперь скажи, что вождь просит у старших пустить нас на ту косу, где мы встретились, и дать помыть песок. Хочу знать, есть ли в ваших ручьях то, о чём болтают на побережье.

Старшие думали недолго. Мыть разрешили, но при своих людях, и чтобы к вечеру мы вернулись к их огню.

* * *

На косу мы пошли вчетвером, с Саввой и промышленными, а Ефимку и учёных оставили в поселении заложниками, хотя вслух этого никто не произнёс. Четверо охотников сидели на камнях над водой и смотрели, что мы делаем.

Первый лоток я взял сам, с самого дна, из-под камня, где чёрного песка было больше всего. Смывал лёгкое долго, покачивая и наклоняя, пока в воде не осталась одна чёрная кайма, а в ней, стоило повернуть лоток к солнцу, лежали крупинки. Не одна и не две, целая дюжина! И одна из них была размером с чечевицу.

Савва взял самую крупную, положил на обух топора и ударил рукоятью ножа. Крупинка расплющилась в лепёшку и не раскрошилась.

— Золото, вашсиясь. Обманка бы треснула.

Дальше пошли контрольные. В двадцати шагах выше я взял первую, и она дала меньше, четыре крупинки. В тридцати шагах ниже, под соседним камнем, вторую, и она дала как первая. На другом берегу третью, и