Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Услышат из русских и немецких книг. Учёные пишут подробно, кто дал лошадей, кто просветил дикий край. Герр Лангсдорф уже записал ваше имя.

Немец, не моргнув, показал раскрытую тетрадь. Комендант заглянул в неё, увидел своё имя латиницей и порозовел, как девица.

— Лошадей дам. И проводника из вакеро. Только без солдат, сеньор конде, и не дальше долины.

Я смотрел, как он раздувается от собственной значимости, и ставил зарубку. Этого человека можно купить, и валюта у него не бренди, а слава. Дешевле и без всяких расписок.

Выходим послезавтра. Лангсдорф прикроет наукой, Савва с Ефимкой пойдут при мне, до тех ручьёв три дня пути. А идальго пусть пока пересчитывают мои топоры.

Начались сборы. Пока я затягивал подпругу, левый бок тут же напомнил, чем закончились для меня состязания на бревне. Синяк за двое суток расплылся от подмышки до пояса и приобрёл цвет спелого баклажана.

Ничего, сидеть в седле проще, чем на бревне фехтовать, справлюсь! У ворот пресидио уже ждали лошади коменданта, а при них вся моя научная экспедиция, три учёных с ящиками и трубами, Савва с поднадзорным порохом, и двое промышленных, которых мне с большим скрипом выделили на две недели. Ефимка где-то раздобыл гитару и теперь сидел на коне с ней в обнимку, а Черныш крутился под ногами у лошадей, получая по морде хвостами, отчего только больше раззадоривался. В общем, цирк на выезде.

Комендант сам пришел проводить нас. Прощаясь, дон Аргуэльо отвёл меня на пару шагов от сержанта.

— Должен предупредить вас, граф. За горными проходами власть пресидио кончается. В долину Сакраменто наши отряды ещё не ходили! Мой сын прошлым летом водил конных южнее, прочёсывал горы за Сан-Хосе и Санта-Кларой, равнины, реки, тулевые болота на краю долины Сан-Хоакин. Искал убийц крещёного индейца Хорхе.

Он помолчал, и я понял, что убийцы были не единственной целью.

— И беглых из миссий заодно, — сказал он. — Луис поймал и привёл два десятка, но их вожак с частью людей ушёл. Говорят, они перебрались через протоки дальше на север и укрылись у народов долины. Так что не доверяйте индейцу, который понимает по-испански и носит рубаху миссии. Если встретите таких, избегайте общения. Они опасны. Я рассчитываю на ваше благоразумие!

Вот те на! Выходит, испанцы держат только берег, и то не крепко, а всё, что за холмами, индейское и ничьё. Насчет сообщения я отвечать не стал, а сказал то, что говорят на стрелках, когда обещать нельзя, а ссориться рано.

— Ежели встретим, ваше превосходительство, непременно разберёмся.

Дон Хосе принял это за согласие. Поблагодарив его за всё разом, я пошёл к Савве. Тот как раз распределял порох по вьюкам. Нормальный, корабельный, ехал в двух бочонках при промышленных, отдельно и подальше от костров. Пять малых бочат, просмолённых по крышке, Савва вязал на свою лошадь и никому не давал трогать.

— Это опытный, вашсиясь, на ихней ямчуге. За два дня больше не сваришь. Стреляет, но лежать ему нельзя, за месяц-другой отсыреет. Расходовать надо.

— Знаю. Вези отдельно, а для чего он, никому не рассказывай.

Выехали, пока солнце не поднялось над холмами. Первые полдня вакеро вёл нас привычной тропой через земли миссии, мимо стад, пастухов и двух глинобитных хуторов, а после полудня, у высокого дуба с обломанной верхушкой, свернул в долину широкой реки Сакраменто.

Три дня пути. Мы справились бы и за два… если бы учёные это позволили. Куда там! Лангсдорф останавливался у каждой лужи с травой, Тилезиус зарисовывал холмы, Горнер снимал высоту солнца и записывал точки. Поскольку учёные мужи были важной частью нашего прикрытия, совсем запретить им это я не мог, но всячески поторапливал.

— Господа, мы ещё не добрались даже до Внутренней Калифорнии! Дождитесь, когда вы увидите действительно дикие места!

Тилезиус пробормотал «Unsinn» и всё равно взялся за карандаш в седле, потому что Горнер ему напомнил, что так и работали в Бразилии.

Путь наш протекал меж бесконечными холмами с жёлтой сухой травой, потом дубовыми рощами, где земля под ногами была усыпана желудями, дальше — сырыми низинами, в которых лошади вязли по бабки. То и дело приходилось пересекать неглубокие реки и ручьи, притоки Сакраменто. Сделали пробные промывки, но в них было пусто, одна галька.

Затем погода переменилась. Даже здесь, на юге, осень вступала в свои права. Пришли холодные, с туманом, ночи, а следующим вечером до утра зарядил мелкий дождь. Ефимка, укрывшись с гитарой под попоной, впервые попросился в ученики.

— Барин, а научите этому, как на приёме. Танго которое.

— Ефимка, я сам его знаю на три аккорда.

— Так трём и научите!

Знал я, и в самом деле, немного. Ритм, пару перебоев да ту манеру, с которой это играют в Буэнос-Айресе, где я ни разу не был. Отстучал ему ритм по деке, поставил пальцы на аккорд и велел держать, покуда пальцы не привыкнут. Мучил он его до полуночи, и промышленные стали проситься ночевать подальше, к вьюкам.

На третий день, ближе к полудню, Черныш вылетел из кустов с зайцем в зубах и положил его к моей лошади. Вакеро, до того не проронивший за дорогу и десяти слов, вдруг одобрительно цокнул языком и что-то сказал Лангсдорфу.

— Он говорит, пёс умный. Таких у них ценят.

Вот и я так думаю! Соскочив с лошади и охнув, я поднял руку ладонью вперёд и скомандовал «Голос!». Черныш посмотрел на меня как на дурака. Повторил раз, другой, третий, с зайцем в руке, и на четвёртый он гавкнул, скорее от нетерпения, чем от понимания. Ладно, у нас две недели. Заяц отправился в котёл, а команда в работу.

Вакеро показал нам ручьи к вечеру третьего дня, с гребня, за которым земля опускалась к широкой долине, а с другой её стороны серели предгорья. Оттуда, с гор, шли к долине несколько речек, и одна из них, широкая и мутная после дождей, собирала в себя с десяток ручьёв. По ним, сказал старик, и находили жёлтый песок. Где именно, старик понятия не имел, потому что сам не искал, слышал от других.

Ну конечно, кто бы сомневался! Спускаясь к ближнему ручью, я слез с лошади, скривился от боли в боку и раньше всех взял у Саввы лоток.

* * *

Первая промывка дала блеск, и я его узнал сразу.