КОМСОМОЛ-6 - Ольга Войлошникова

Агнесса часто заморгала, и из глаз её полились слёзы. Стоящие вокруг потянули шапки с голов и закрестились.

Вот, поди ж ты, и склочным дедом был старый мельник-профессор, а народ по нём скорбит.

— К сожалению, это война, — сурово кивнул отец Кристоф. — И битва, выпавшая нам сегодня, для каждого из нас могла быть последней. Предлагаю, братья и сёстры, прежде трапезы вспомнить всех, сегодня павших…

И тут, на берегу мельничной запруды, четверо клириков отслужили заупокойную службу по всем бойцам, сегодня павшим. А после отец Бертран освятил и запруду, громогласно рассудив, что всем, побывавшим на поле Нойленгбаха, неплохо бы святой водой омыться, смыть с себя гарь и грязь того места.

Сие предложение было встречено с энтузиазмом, потому как — сто раз я уж говорил — одно дело магической чисткой по себе пройтись, и совсем другое — живой водой. Оно и устаток замечательно снимает!

Душ снова обеспечивала Марфуша, всё ещё наряженная в белый комбинезон в красных маках, вовсе даже не скрывающий, а куда больше подчёркивающий её новые формы.

Я решил очередь зря не занимать, а своим любимым манером накинуть шкуру да и поплавать всласть! А вынырнув, стал невольным свидетелем разговора.

Три наших девицы — Агнесса, Марфа и Енрикетта — сидели в рядок и вели тихую беседу. Ну как — для человека тихую, а я ж ить зверь, всё-таки, тоже. И вовсе не хотел я подслушивать! И даже на другой берег бы сразу уплыл, если бы не Марфина фраза:

— … и что делать теперь? Я теперь, в такенной комплекции, небось, и вовсе к службе непригодная?

Тут я чуть не завопил, что глупости это всё! Это что за женская логика такая⁈ Причём тут линейные размеры?

Но баронесса успела раньше меня:

— Глупости, дорогая! Ты пойми, это всего лишь шок от резкого преображения. М-м-м… ошеломление? Да, пожалуй. Послушай, я — когда со мной то же самое приключилось — стояла там посреди города дура дурой, честное слово! Смотрю на себя в стекло и ужасаюсь. И первые дни мне всё казалось, что меня какой-то великаншей сделали. Огромные руки! Ручищи даже! Огромные ноги! На ноги я вообще смотреть не могла, мне казалось, что они прямо как брёвна…

— А по вашей реакции и не скажешь, фройляйн Енрикетта, — Агнесса покачала головой. — Вы держались весьма хладнокровно.

— Привычка, — слегка пожала плечами баронесса. — Кроме того, вскоре я заметила, что почти все вокруг всё ещё выше меня, и это помогло мне быстрее успокоиться. Я перестала чувствовать себя великаном, — она совершенно по-девчачьи хихикнула.

— А вот я не могу, — горестно вздохнула Марфа (не переставая, впрочем, поливать бережок запруды тёплым душем, — ну бабища ведь! Как есть бабища!

— Марта, дорогая, — Агнесса прижала к груди руки, — но вы ведь говорите глупости! Протяните руку вперёд… — утопица непонимающе захлопала на неё глазами, — протяните-протяните! И я. Посмотрите, у вас запястье даже уже моего. И пальцы какие изящные. Я уже не говорю о том, какие взгляды мужчины бросают на ваши новые формы…

Я мысленно согласился. Если сравнить этих двух внезапно повзрослевших девочек-припевочек, так Марфа, как по мне, ещё и «повкуснее» будет.

Главное этого вслух не произносить, иначе всеобщий взрыв женской ревности нам обеспечен.

— Какие взгляды? — утопица растерялась.

— Да обыкновенные, — усмехнулась баронесса, — плотоядные. Так ещё коты на сметану смотрят, знаешь? Смотрят и облизываются. Усищи подкручивают. Даже те, что старики, языками прицокивают.

— Да вы придумываете! — шёпотом воскликнула Марфа, прижимая руки к загоревшимся щекам.

— И зачем это мне, интересно, нужно? — подняла бровь баронесса. — Это ж легко проверить! Достаточно мимо них пройти. Уверяю тебя, все они, несомненно, жалеют, что природа твоя дальше взглядов пойти не позволит…

— Ой, и не надо мне! — всплеснула руками Марфа. — Я ж сговорённая…

— Как можно сговорить ребёнка? — удивилась Агнесса.

— Так я ж росла. Только очень медленно. Но жених мой — он и триста лет согласен ждать был, и пятьсот, сколько надо…

А я вдруг подумал, что у Марфы-то ещё сёстры остались. Как бы сии последствия не вскружили некоторым деятелям их премудрые головы! А ну как решат, что это всё — последствия боя с демоницей? Не заставят ли меня вытаскивать таких вот демониц, и вести против них в бой таких вот утопиц? Чего-то нет желания. Мне мой левый, последний глаз дорог!

Я потихоньку, стараясь не плеснуть лишний раз водой, начал дрейфовать к другому берегу, напоследок разобрав Агнессино:

— А комбинезон этот надо поменять. У нас на хуторе целый гардероб платьев собран, из трофеев с той первой поездки в Страхотин. Сейчас мужчин накормим и сходим подберём…

Я выбрался на берег с противоположной стороны запруды. Лёг, раскинув лапы и уставившись в небо.

Ясно-то как… звёзды высыпали, как горохи…

Надеюсь, моя доблестная невидимая охрана не поспеет сюда за мной с такой скоростью.

Россыпь звёзд в поле зрения дрогнула, словно картинка, играющая в мареве горячего воздуха. Ну вот, ядрёна колупайка! Неужто сглазил?

Нет. Хотару это.

Она устроилась чуть в сторонке, неслышно вздыхая.

Почти неслышно.

М-гм. По-любому ведь, надеется, что я её услышу…

Я лежал, чувствуя себя дурак дураком и совершенно не представляя, что теперь нужно сказать или сделать.

Наконец Хотару, отчаявшись ждать, когда я уловлю намёки, вздохнула громко и проявилась:

— Аригатаси… давай займёмся твоим глазом?

Действительно, лучше уж что-то полезное, чем вздохи вокруг да около.

— Давай…

* * *

Тем временем помывка закончилась, и казаки, приглаживая мокрые волосы, потянулись в столовую. И я, конечно — не отрываться же мне от обчества!

Жевать мне пока будет неловко и непривычно, левой стороной, но… жрать захочешь — уж как-нибудь прожуёшь. Неделю перетерплю. Зуб — штука не такая сложная, как глаз. Хотару обещала, что дней за пять-восемь новые проклюнутся. А вот на месте глаза придётся пока пиратскую повязку носить, чтоб народ не пугать. Впрочем, и это тоже угнетает не так сильно, когда знаешь, что месяц-два — и способность видеть мир двумя глазами снова вернётся. Переживу.

— А вот и командир! — радостно завопил кто-то. — Во главу стола просим!

Я оглянулся, отыскивая взглядом Дмитриева, и не сразу понял, что адресовалось это мне! Хорошо, там две табуретки было, на вторую я Олега Викторовича и усадил. Увидел, как растерянно топчется,