Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

В первой камере лежал Зверь, какого я не видел ни на Орле-Мирном-3, ни здесь: длинный, с белой шкурой и четырьмя глазами на плоской голове. Во второй переминалась птица ростом с меня, но без единого пера. Правую сторону, о которой говорил старший смены, я проскочил.

Потом камеры пошли пустые. Пять или шесть подряд, и внутри каждой — ведро в углу и больше ничего. Я прошел мимо них, не замедляя шага, и Алина за спиной тоже не замедлила.

Агату почувствовал за три камеры до того, как увидел. Не восприятием, а связью, что установилась между нами тремя: ей, мной и Вирром.

Она сидела на полу у дальней стены, обхватив колени, и белые волосы падали ей на лицо. Духа в ней почти не было, одна ниточка. Но тело было целым. Ни ран, ни ожогов, ни худобы от голода, руки и ноги на месте, и дышала она ровно.

За стеной справа, в соседней камере, я через восприятие обнаружил Тею. Она тоже была в порядке, причем даже успела подрасти и теперь уже была размером не с котенка, а с полноценную кошечку, пусть и не крупную.

Когда я подошел, Агата подняла голову.

Медленно, будто голова весила больше, чем положено, и красные глаза нашли дверь.

По тонкой, едва живой нити пришла картинка. Серый свет Орла-Мирного-3, туман и человек в черном доспехе выходит из тумана к ней. Человеком этим был я.

Я положил ладонь на печать. Она была холодной и гладкой и лежала на двери сплошным слоем. Пустил в нее Дух — немного, щупом.

Она отозвалась сразу. Не ударила и не отбросила, а просто уплотнилась навстречу настолько, насколько я надавил. Надавил сильнее — и она уплотнилась сильнее.

Я убрал Дух и позвал Единый.

Он пошел в ладонь охотно. Слишком охотно, потому что весь этот вечер я только и делал, что осаживал его. Печать под ним дрогнула. Не разошлась и не треснула, но Эфир в ней пошел волной от моей ладони к краям двери, и в этой волне я на мгновение увидел ее устройство.

К сожалению, то, что я увидел, дало четкое понимание: вскрыть ее, не подняв всеобщую тревогу и не навредив Агате внутри, не получится. Мне не хватало совсем немного. Окажись Единый во мне чуть гуще, чуть плотнее, я бы смог протолкнуть его в дверь и выдавить все, что ее блокировало. Но пока что, хотя оно и поддалось куда сильнее, чем под обычным Духом, на Единый продолжал действовать тот же эффект уплотнения.

По нити пришло, и на этот раз не картинка.

«Ты».

И следом тише, так, что я скорее угадал, чем разобрал:

«Долго».

Больше года я добирался до этой двери, а теперь стоял по эту сторону и чувствовал, как у меня горит лицо от смеси горечи, стыда и злости.

— Как ты?

Агата встала, подошла к двери пошатываясь, приложила ладонь к окошку.

«Я очень хотела возненавидеть людей снова, — донеслись до меня ее полные прекрасно понятной злости мысли. — Но знала, что ты ищешь нас и однажды найдешь».

— Спасибо, что верила, — кивнул я.

За стеной справа дважды коротко, сухо щелкнуло. Тея привлекала мое внимание.

— И тебе тоже спасибо, малютка. Я вас вытащу. Обеих. Не сегодня — сегодня не выйдет. Но вытащу, даю слово. И мы все отсюда уйдем, вместе с Вирром.

Агата медленно кивнула и вернулась к дальней стене, на то же место.

Я повернулся и подошел к Алине.

Она стояла там, где я ее оставил, не шелохнувшись, и смотрела на меня.

— Кто открывает эти печати? — спросил ее.

— Папа, — сказала она. — Ключи у него. Он решает.

— Кому он позволяет пользоваться этими ключами еще?

— Не знаю, папа сам решает.

На все остальное про этот ярус у нее был бы тот же ответ, и спрашивать дальше после еще пары попыток я передумал. Велел ей идти наверх, и она пошла впереди меня по коридору к выходу, где нас ждал караул.

Назад я не оглянулся.

* * *

После первого спуска в зверинец моя служба при Алине переменилась так, как перемениться, по-хорошему, не могла. По ее слову мой день был свободен почти целиком.

На людях я держался за ее плечом, как и положено десятнику личной стражи. Но все остальное время, что днем, что ночью, уходило на тренировочный комплекс под домом, куда слугам ходить было не велено.

Выезды, конечно, никуда не делись. Два раза в неделю экипаж возил ее в Бунин, а я шел за экипажем по воздуху и потом простаивал за ее плечом в чужих гостиных. Все это я уже проходил при Кристине.

Ночами спускался в комплекс. Лежал он под домом на глубине трех ярусов, и строили его, очевидно, под Сфер. Каменный зал метров в пятьдесят длиной, глыбы и плиты под удар вдоль стен, а своды такой толщины, что духовное зрение их не брало. Хозяин сюда, по словам Алины, не заглядывал уже года два. Теперь сюда ходил я.

На исходе проращивания тело слушалось меня даже хуже, чем в первый месяц службы. Боль под костями никуда не ушла, но к ней добавилось другое: сила приходила не та, какую я звал. Я просил в удар половину, а получал четверть, так что Крушитель вяз в плите, даже не расколов ее. Через минуту просил ту же половину, получал все, и плита разлеталась крошкой.

После каждого такого удара я замирал.

Парк над головой, дом в трех ярусах, спящие слуги, а в полукилометре от дома, под крылом, Туманность в своей сторожке. Дошло или нет? Камень сводов глушил звук, но удар в полную силу лично я точно почувствовал бы ногами даже через три яруса. Туманность, наверное, чувствовала его тоже. Я ждал, пока не убеждался, что наверху ничего не изменилось, потом бил снова.

Суставы ныли так, что к утру я поднимался по лестнице, держась за стену.

В зверинец Алина водила меня раз в неделю-полторы, и каждый раз все повторялось. Дверь крыла, открывающаяся от ее ладони, галерея с куполами, круглая площадка, лестница, двое караульных в черном у больших дверей и старший, выглядывавший из сторожки, чтобы посмотреть на меня чуть дольше, чем на нее.

Ей он говорил два слова, мне — ни одного. В свое