Одна нить на два мира - Ева Росс

— Александра, — сказал он тихо. Её имя в его устах звучало как что-то, что он не имел права держать. — Учись быстро. И не доверяй никому только за красивые слова.

— Даже тебе? — вырвалось у неё.

Что-то дрогнуло в темноте, где были его глаза.

— Мне — в первую очередь, — ответил он.

И это снова была ложь.

Он растворился под аркой, и жар, что всё это время едва ощутимо согревал ей спину, исчез вместе с ним — так резко, что Саша поёжилась от внезапного холода.

— Пойдём, дитя. — Тёплая, сильная рука Тарьи легла ей на плечо, разворачивая к воротам, за которыми уже занимался чужой рассвет над чужим миром. — Тебе много чего предстоит узнать. И, судя по тому, как этот упрямый ящер на тебя смотрит, — она вздохнула, — узнать быстро.

Ворота Академии Солнечного Излома закрылись за спиной Александры Ветровой.

А глубоко под миром, там, где не было ни лун, ни света, надорванная нить разошлась ещё на один волосок — и впервые, слабо-слабо, отозвалась на присутствие той единственной, кто мог её удержать.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Саша проснулась и минуту не могла вспомнить, где она.

Потолок был каменный, сводчатый, с прожилками того же тусклого света, что она видела в стенах ночью. Сквозь узкое окно падал бледный дневной свет — обычный, одно солнце, и от этой малости ей почти полегчало. Кровать была узкой, но тёплой; кто-то — Тарья, наверное, — укрыл её плотным шерстяным одеялом и оставил на сундуке у изголовья сложенную одежду.

Значит, не сон. Две луны, ловчие, дракон с золотыми глазами. Всё было настоящим.

Она села, обхватив колени, и позволила себе ровно одну минуту. Одну минуту на то, чтобы у неё задрожали губы, на то, чтобы подумать о доме — о матери, которая уже, наверное, сходит с ума, о недоученном конспекте, о том, что её просто не стало посреди сквера и никто никогда не узнает, куда она делась. Одну минуту.

Потом она вытерла глаза рукавом чужой рубашки и встала. Плакать можно будет позже. Сейчас надо выжить.

Одежда пришлась почти впору — тёмные штаны, свободная рубаха, мягкие сапоги, куртка со шнуровкой. Всё простое, без гербов и цветов, и Саша подумала, что это, наверное, нарочно: у неё пока нет ни расы, ни дома, ни места, которое можно было бы показать нашивкой.

Дверь она открыла осторожно — и едва не наступила на девушку, сидевшую прямо на пороге.

— О! Проснулась! — Девушка вскочила одним текучим движением и просияла. — А я уж думала, ты до вечера проспишь. Тарья сказала стеречь тебя и не давать заблудиться, а ты всё спала и спала. Я Лисса. Ну, Лиссавейн Бурый Ручей, если по-полному, но так меня зовёт только бабка, когда сердится.

Саша моргнула.

Лисса была невысокой, ниже её на полголовы, с копной рыжевато-бурых волос, веснушками по всему носу и глазами того же янтарного оттенка, что у Тарьи. Двигалась она так, будто в ней было слишком много энергии для одного тела: переступала с ноги на ногу, вертела головой, и во всём этом сквозила та же звериная лёгкость. От неё пахло свежескошенной травой и щенячьим теплом, и её дар — Саша уже начинала привыкать доверять этому чувству — весь был нараспашку. Ни одной складки, ни одного зазора между словами и правдой. Первый человек в этом мире, в ком не пряталось ничего.

— Александра, — сказала Саша и, помолчав, добавила: — Саша. Можно просто Саша.

— Са-ша. — Лисса попробовала имя на вкус, сморщив нос. — Странное. Хорошее. — Она склонила голову набок, и на миг в её лице мелькнуло что-то серьёзнее возраста. — Ты и правда из другого мира, да? Не заврались? Вся академия со вчерашней ночи только об этом и гудит. Про человека, которого дракон-наставник притащил лично, среди ночи, на руках почти.

— Не на руках, — быстро сказала Саша. — Он вообще ко мне не прикасался.

Лисса посмотрела на неё внимательно, и что-то в этом взгляде было слишком взрослым, слишком понимающим.

— Ага, — сказала она тихо. — Не прикасался. — И вдруг снова вспыхнула улыбкой, будто ничего и не было. — Ладно! Тарья велела тебя накормить, отвести на подтверждение дара и не дать никому обидеть по дороге. Пойдём, потерянная. Тут с голоду не умирают, хотя каша по вторникам — это испытание почище любой магии.

Она схватила Сашу за руку — тёплой, крепкой, доверчивой ладонью — и потянула в коридор.

И так, за одно утро, у Александры Ветровой в чужом мире появился первый друг.

Академия при свете дня оказалась ещё огромнее, чем ночью.

Лисса тащила её по коридорам и мостам, болтая без умолку, и из этой болтовни Саша узнала больше, чем из всех сухих ответов Кайрена. Что академию зовут просто Изломом. Что учатся здесь с пятнадцати и до тех пор, пока не подтвердят мастерство, — у долгоживущих рас это растягивается на десятилетия. Что факультетов нет по крови — есть по дару: стихийники, плетельщики, следопыты, теневые, целители и ещё с десяток. Что оборотней вроде Лиссы тут держат за низшую расу почти все, кроме своих, и что она давно привыкла и не обращает внимания, — и это было единственное место, где её звонкий голос дрогнул ложью. Она обращала. Ещё как.

Они пересекали широкий внутренний двор, залитый бледным солнцем, когда Саша впервые увидела других.

Их было трое — высокие, тонкие, невозможно красивые той красотой, что отпугивает, а не притягивает. Кожа как лунный камень, волосы серебряные и белые, глаза светлые до прозрачности. Двигались они с той же нездешней плавностью, что и оборотни, но там, где в Лиссе была живая теплота зверя, в этих была холодная точность клинка. Проходя мимо, они скользнули по Саше взглядами — и в этих взглядах не было ни любопытства, ни презрения. Была оценка. Так смотрят на товар.

Её дар шевельнулся. И то, что она уловила от них, было хуже открытой враждебности: спокойный, деловитый интерес. Они уже знали, кто она. И уже прикидывали, чего она стоит.

— Перворождённые, — тихо сказала Лисса, и вся её лёгкость куда-то делась. — Высшие. Держись от них подальше, Саша. Улыбаются мёдом, а думают всегда своё. — Она потянула её быстрее. — Особенно