Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин
Я вспомнил, что говорил им тем утром. И как меня слушали живые. Тогда я почувствовал, что мы одно целое, живые и мертвые, и меня приняли целиком — со всем, что я о них думал.
А этот человек говорил о них, ни одного не зная?
И то, что открылось надо мной в то утро, отозвалось. За три дня я так и не разобрал, что это такое, — пробовал и бросил. Но сейчас оно проснулось само над макушкой, в пустоте, и потянуло меня вверх, из тепла чужого голоса, как тянут из воды за шиворот.
Я осознал себя, стоящего в зале с опущенной секирой, и то, что на меня давят. Давили все это время, мягко, со всех сторон, а я принимал это давление за собственные мысли.
— Каждый, кто лег, лег за то, чтобы… — Голос у главы сорвался, и он начал заново, с усилием: — Каждый лег за то, чтобы остальные стали сильнее…
Голос хрипел. В нем, казавшемся мягким и глубоким, мне только что хотелось слышать правду до последнего слова, а теперь он дрожал, срывался на каждом втором слове, и слова шли из него с натугой, по одному.
Я впервые с того «стойте» по-настоящему взглянул на главу.
Его глаза были закрыты все время, пока он говорил. Его мелко, от плеч до колен трясло, лицо налилось красным, на шее вздулись жилы, по вискам тек пот.
Держать пятнадцать человек разом, из них четырнадцать Сфер, было, похоже, на самом краю его сил. Даже с лампой. Без нее он бы и пробовать не стал, но и лампа, судя по его лицу, давалась ему совсем не даром.
Будь нас в зале меньше, он держал бы каждого крепче, и тогда, наверное, мне не помогла бы и десятая Чара. А сейчас ему надо было додержать, договорить до конца, пока то, что он в нас вкладывал, не встанет на место, и это, похоже, было смертельно тяжело.
Остаток морока я сбросил сам. Рывком, всей волей, как стряхивают сон, и голос главы сразу стал просто хриплым голосом старика у лампы.
Единый у меня был. Немного — то, что набежало за спуск по спирали. Но на один удар его хватало.
Я рванул с места. Крушитель пошел в замах еще в полете, и Единый вошел в него весь до последней капли.
Глава открыл глаза, когда между нами оставалось шагов пять. Видимо, почувствовал, что один из пятнадцати выскользнул у него из рук. Глаза были черные, налитые кровью, и в них мелькнуло что-то вроде удивления.
Сделать он не успел ничего. Раненая ладонь висела над лампой, вторая рука болталась вдоль тела.
Крушитель прошел через шею главы Черной Кости почти без сопротивления, и голова, перевернувшись в воздухе, ударилась о камень за постаментом.
Морок мгновенно развеялся.
Четырнадцать человек вдохнули разом. Я услышал этот общий вдох, будто все это время они не дышали.
— Я слушал его, — сказал Аркадий, тяжело опираясь на колени, — и думал, что он прав. Я. Кавелин.
Гриша сел на пол, где стоял, и взялся за голову обеими руками. Один из Сфер Кавелиных закрыл лицо ладонью и, кажется, заплакал. Другой, рядом с ним, зло, коротко засмеялся и осекся. Савелий тронул ладонью стену зала, будто проверял, есть ли она.
Но на этом все было кончено. Кость сидела на этой планете дольше, чем я живу. Дольше, чем жил Аркадий или Петр, или даже мы все вместе взятые. И вот база, которую не могли найти сотни лет, найдена, и Глава лежит на полу, а его голова — отдельно.
Я шел сюда один. Если бы Соколовы не откликнулись, если бы Кавелины не полетели следом, то лежал бы здесь. Или, возможно, уже стал бы рабом его внушения. Если бы ему не приходилось распылять внимание на нас всех, вероятно, мне не помогла бы даже десятая Чара.
— Тело, — сказал Савелий. — Надо проверить. И осмотреть комплекс. Аркадий, Саша, поможете мне?
Наверх пошли все, кроме нас троих.
Гриша подставил старику Петру плечо, Клавдию повел Ярослав, по спирали ушли голоса, и стало тихо. Я перевернул тело носком сапога.
Нет, он определенно был мертв. Голову Савелий лениво подтянул Духом, как вещь, до которой не хочется нагибаться, и положил рядом с шеей.
— Мертв, — сказал Аркадий.
— Мертвее не бывает, — согласился Савелий.
Аркадий постоял над телом. Потом сказал в пол:
— Это еще не все. Мы убили его, захватили остров. Но кто знает, сколько еще агентов Черной Кости по миру. И теперь, после его смерти, они могут взбеситься и начать убивать.
— Списки, — сказал я. — Если они где-то есть, то здесь.
Аркадий поднял голову.
— Тогда идем смотреть.
Спираль вверх шла легче, чем вниз, наверное от того, что все кончилось. Разговор начал Аркадий.
— Вы убили того, кого мой род не мог даже найти, — сказал он. — Хотя вы и проявили редкостное своеволие, а также рискнули не только своей жизнью, которая может решить судьбу планеты, но и жизнью Михаила, я закрою на это все глаза. Спасибо, Александр, что благодаря вам я сумел в этом поучаствовать.
— Не за что.
На следующем повороте я обернулся, будто проверить, не отстает ли Савелий. Он глядел на меня, и взгляд был странный. Какой-то изучающий, напряженный. А поймав мой взгляд, он тут же спрятал свой. Спросить можно было. Но не при Аркадии.
Мы пошли дальше. Кабинет нашелся на предпоследнем витке за поворотом, который мы прошли на спуске, не глядя.
Стол из той же скалы, одним куском с полом. Полки. Много старых Книг, в кожаных переплетах и без. Дневной косой свет шел из щели под потолком, и в нем висела пыль.
На столе лежала тетрадь, раскрытая на середине.
Я перевернул к началу. «Год первый, день девятый на Смоленске-2». Почерк был мелкий, очень ровный, без нажима. Перелистнул к концу, к последней записи. «Год сто сорок девятый, день двести первый».
Дни он не отмечал. Он отмечал срок.
— Полтора столетия, — сказал Аркадий, вставший рядом. — И это только его жизнь на Смоленске-2.
— А сколько еще он провел в своем прошлом мире? — спросил я у пустоты.
Духовным зрением я обвел кабинет, и за столом, в стене на высоте груди, увидел точку Духа. Восприятие тут не работало, так что Аркадий и Савелий вряд ли моли ее углядеть.