Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Мистер Миллер. — мне отправилась искренняя улыбка. Не часто юридические компании сейчас нанимают женщин, да еще и обещают им пай. — Какое-то еще дело?

Я изложил. Четыре девушек в трико, плюс тренер, двадцать минут прямого эфира по утрам, музыка моего лейбла, счёт вслух, залы, пластинки. И особенное слово.

— Как это все называется?

— Аэробика, — сказал я.

Лоу попробовала слово на язык. Один раз, второй.

— Такого слова нет.

— Теперь есть.

— Вот это и хорошо, — сказала Мириам, и впервые за разговор у неё дрогнул уголок рта. — Мистер Миллер, если бы вы пришли ко мне со «женской гимнастикой под музыку», я бы вам объяснила, что описательное название защитить нельзя: нельзя запретить человеку описывать то, что он делает. А выдуманное слово, которого нет ни в одном словаре, — это сильнейший из знаков, какие бывают. Такие дела выигрываются в одно заседание.

Она села, открыла папку и начала писать.

— Значит, так. Знак на слово — регистрируем, но сначала нужно начать им пользоваться: по закону сорок шестого года регистрируют не замысел, а употребление в торговле. Поэтому первый эфир выходит под этим словом, и в тот же день мы закладываем в заявку экземпляр программы, музыку, запись, афишу.

— Что ещё?

— Движения. — Она подняла карандаш. — Тут осторожно. Сами упражнения я защитить не могу. Но конкретная связка — определённые движения под определённую музыку вашей группы, записанные и опубликованные, с печатной инструкцией и рисунками, — защищается. То есть повторить ваши упражнения можно. Повторить их под вашу музыку, в вашем порядке, с вашими картинками и под вашим словом — нельзя.

— А девушек?

Мириам подняла глаза, задумалась.

— Образ тоже могу.

— Как?

— Как оформление товара. — Она начала перечислять, загибая палец за пальцем, и делала это быстрее Аарона. — Фасон и цвет трико. Напульсники. Ушки. Принт зайца на одежде. Построение в зале и заставка. Если всё это употребляется вместе и устойчиво, оно становится узнаваемым оформлением, и всякий, кто его повторит, вводит покупателя в заблуждение. Это сорок третья статья закона сорок шестого года, и по ней засудим любого, кто рискнёт повторить. Включая Эн-Би-Си. Особенно Эн-Би-Си, у них глубокие карманы.

Я посмотрел на Аарона. Аарон смотрел на Мириам.

— И последнее, и самое важное, — сказала я. — Делаем долгосрочный договор с девушками. Семь лет, большие штрафы за расторжение. И отдельным пунктом — запрет работать на других в этой же области на срок договора и спустя пять лет после.

Оба юриста посмотрели на меня с большим уважением. Так смотрят, когда человек, который полчаса назад выглядел идиотом с разбитым лицом, вдруг оказывается тем, кто принёс в комнату деньги и новые гонорары для юристов.

В Нью-Йорк я вылетал первого мая.

Там, где я прежний родился, сегодня все трудящиеся идут колоннами. Транспаранты, воздушные шары, духовой оркестр, портреты, дети на плечах… Ура доблестным труженикам завода имени Лихачева! Да здравствуют трудящиеся фабрики Красный Октябрь! Ура-а-а…

Здесь, в Америке, тоже не сидят сложа руки. В Нью-Йорке на Юнион-сквер соберётся полторы тысячи человек с красными флагами, а напротив них встанут двадцать тысяч ветеранов с американскими, и это называется День верности. Его придумали специально, чтобы первого мая на улицах было громче у тех, у кого флаги правильного цвета.

А я, кстати, тоже трудящийся. Лечу в Нью-Йорк отбивать свой бизнес от наезда Хьюза и Гувера.

Это, между прочим, большой труд. Тяжёлый, нервный и совершенно непраздничный.

Самолёт ждал нас на боковой полосе, подальше от терминала.

Частный джет — я так по дороге на аэродром называл его так про себя и каждый раз мысленно сам себя поправлял, потому что джетов ещё нет. Есть «Дуглас DC-6B», четыре поршневых мотора, серебристый, с красной полосой и без единой надписи авиакомпании на борту, кроме номера на киле. Внутри вместо шестидесяти кресел — двенадцать, развёрнутых к столикам, диван вдоль правого борта, бар и две спальные полки за занавеской в хвосте. Реально, можно вздремнуть по пути.

Командир спустился по трапу сам, чтобы пожать мне руку. Лет сорока пяти, сухой, с обветренным лицом и тремя нашивками.

— Мистер Миллер. Капитан Боллинджер. Погода на маршруте приличная, над Скалистыми потрясёт, дальше гладко. Восемь часов сорок минут без посадки.

— Без посадки?

— Эта машина ходит до Нью-Йорка без посадки, сэр, если не грузить её под завязку. А вас всего двое и я смотрю, вы без багажа.

— У меня в Большом Яблоке целая гардеробная забита барахлом, нет смысла его таскать туда-сюда.

— Это верно. Прошу на борт!

У трапа стояли две стюардессы.

Обе в форме, обе с той профессиональной улыбкой, которой в этой стране учат отдельно, и обе, надо признать, красивые — брюнетка повыше и шатенка пониже, и обе смотрели на мою скулу, которая за неделю отцвела из фиолетовой в жёлто-зелёную и выглядела теперь ещё хуже, чем в начале.

Мысленно я ещё раз сказал спасибо миссис Новак. Нет, не за девушек, хотя они и были прекрасны.

А за то, что тридцатого апреля, в одиннадцать вечера, я вернулся от Аарона и сообщил ей, что мне нужен самолёт на завтра. Не билет — целый самолёт. Она не спросила зачем, не сказала «это невозможно» и не стала выяснять бюджет. Она открыла блокнот, задала три вопроса — сколько человек, с посадкой или без, нужны ли телефон и телетайп на борту, — и к половине восьмого утра у меня на столе лежал договор чартера.

А на обычном рейсе я бы нормально не долетел. Не из-за кресел: кресла я переживу. Из-за соседей.

Потому что за последние три недели моё лицо неоднократно побывало во всех газетах страны, и это значит, что человек в соседнем кресле через тридцать минут полёта поворачивается ко мне и говорит: «Простите, а вы случайно не тот самый?» И дальше девять часов. Девять часов, в течение которых надо быть симпатичным, скромным и остроумным, потому что каждый из них — читатель, покупатель и избиратель, и каждый из них расскажет о встрече двадцати знакомым. Я это умею. Я это делаю каждый день. Но это банально утомительно. А еще в самолете может попасться пожилая леди строгих взглядов. И такое уже у меня было. Это ад!

Взлетели в восемь двадцать.

Машина разбежалась, оторвалась и полезла вверх,