Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Зал встал.

Я отпустил Ояму, откатился и с трудом сел. Сердце било в горло, предплечья не поднимались, правая нога лежала сама по себе. В больничку теперь? Ко мне подскочил Хэнк, буквально вздернул вверх обеими руками.

Никакой победы, конечно, не было. Я это понимал ровно так же ясно, как понимал, зачем её объявили. У распорядителя на матах лежал Кит Миллер, которого вчера печатали на первых полосах, и сегодняшний вечер можно было закончить либо ничем, либо вот этим. И завтра про зал напишут газеты, а в зале стоит камера. Бесплатная реклама и пиар.

Ояма поднялся одним движением и поправил пояс.

Он был расстроен. Очень. И прятал это так тщательно, что становилось неловко: ровное лицо, ровные руки, пять секунд, потраченных на поправку куртки.

Потом он повернулся ко мне и поклонился.

Я поклонился в ответ, как учил Олсен, и, кажется, завалился на сторону.

Распорядитель объявил об окончании показательных выступлений, публика начала расходиться. Но не я.

* * *

У края матов японца ждала женщина.

Белая американка, небольшая, лет пятидесяти, в строгом тёмно-синем костюме и шляпке, с рыжими волосами и с таким выражением лица, какое я видел только у Полли. Я её знал в лицо, о ней писали в газетах — Эйлин Итон. Та, которая владеет «Олимпик-Аудиториум» и которой все боксёры говорят «да, мэм».

Она взяла Ояму под локоть и начала ему что-то говорить — быстро, негромко, и переводчик едва успевал.

Японец выслушал, показал рукой на камеру HTV с горящими софитами и покачал головой. Что-то ответил. Переводчик перевёл ей. Она пожала плечами.

Я надел рубашку, пиджак, подошёл.

Олсен подтянулся следом, всё ещё держась одной рукой за бок.

— Мистер Ояма, — сказал я и поклонился ещё раз, уже аккуратнее. — Благодарю за бой, надеюсь вы не в обиде.

Переводчик перевёл.

Мастер смотрел на меня секунды три, и за эти секунды я успел решить, что он не ответит вообще. Потом сказал короткую фразу.

— Мистер Оями спрашивает, — перевёл японец, — где вы учились.

— У него.

Я показал на Олсена.

Ояма повернулся к Хэнку и заговорил, и говорил он теперь по-другому: быстрее, с паузами в других местах. Переводчик за ним еле успевал, да и успевать ему, похоже, было нечего, потому что Хэнк отвечал сам.

— Наха, — сказал Олсен и уже для меня. — Сорок седьмой. По пятидесятый, зал за рыбным рынком на Окинаве. Старик держал, звали его Наха. Со своим сыном.

Он добавил ещё что-то совсем короткое, уже по-японски, и переводчик при этом не перевёл ни слова, из чего я сделал вывод, что это было название школы и что переводить его нет смысла.

И вот тут у Оямы изменилось лицо.

Немного. У него просто ушло то вежливое никакое выражение, которое он носил весь вечер как часть формы, и под ним оказался живой человек тридцати лет.

Он сказал что-то с одним узнаваемым словом в середине. Хэнк кивнул. Ояма кивнул в ответ.

— Мастер говорит, — сказал переводчик, — что знает этот зал. Что он бывал на Окинаве и что школа ему известна. — Японец замялся, подбирая. — Он говорит, что это… та же вода. Из одного колодца.

Хорошо сказано. Хотя я подозреваю, что переводчик на этом месте сам подобрал себе красивое.

Потом Ояма посмотрел на меня.

И начал говорить длинно — впервые за вечер, предложений на восемь, не торопясь, останавливаясь, чтобы переводчик успел.

Смысл вышел такой.

Что он не в обиде. Что он сначала был недоволен, и недоволен не мной, а тем, что в этом зале сегодня весь вечер хотели смотреть на разбитые кирпичи и ни одной минуты на то, ради чего он сюда приехал. Что каты, которые он показывал, занимают в его школе место, которого в этой стране пока никто не понимает, и он это осознал ещё в Чикаго, в феврале.

— Мастер говорит, что техники у вас почти нет, — сказал японец. — Говорит: месяцы, не годы, это видно по стойке и по тому, как вы переносите вес. Но он говорит, что видел сегодня в зале человека, который пошёл вперёд, зная, что проиграет, и что этому научить нельзя.

— А чему можно? — спросил я.

Ояма дослушал перевод и впервые за весь разговор посмотрел мне не в лицо, а на ноги.

Сказал несколько слов.

— У вас хорошие задатки, — перевёл японец. — Мастер говорит: тяжёлый таз, длинное бедро. Он говорит, что мог бы поставить вам удары ногами. Он приглашает вас в Токио, в свою школу. Там вы сможете освоить более высокую технику, чем здесь.

Ого! Сам Ояма пригласил меня в Японию!

— Испортил вам выступление? — повторил я вопрос Эйлин Итон после того, как мастер поговори с нами, ушел.

— Испортили, — вздохнула Эйлин Итон. — Но не вы. Мистер Ояма уже уставший, у него длинный тур. Четвёртый город за девять дней, и везде ему дают борцов, а он приехал показывать школу.

— Ката пока непонятны американцам

— Я это понимаю. Но это база. Впрочем, думаю, мы раскачаем публику еще. Это же не последнее выступление.

— Вот о них, — сказал я, — я и хотел бы поговорить.

Ресторан стоял вплотную к «Олимпику», через проезд, и назывался «Ринг».

Название у него было честное: он жил с арены. Шесть дней в неделю здесь обедали работяги с фабрик на Сан-Педро, а в субботу, после боёв, зал набивался так, что официанты ходили по спинкам диванов. Стены от пола до потолка в фотографиях: боксёры в стойке, боксёры с кубками, боксёры в обнимку с хозяином, ну и снимки болельщиков — толпы народу возле барной стойки и за столиками. Перчатка в витрине над кассой, подписанная кем-то, чьё имя уже выцвело. Диваны красной кожи, подранные на углах. И медный колокол за стойкой, в который хозяин звонит, когда в зал входит человек, выигравший в этот вечер.

Когда мы вошли, он в него позвонил.

Я сначала не понял, кому. Потом понял и чуть не умер от стыда, потому что никакого боя я не выигрывал, и половина зала это видела своими глазами с двенадцати рядов. Так, повозились с Оямой на канвасе, вот и вся победа.

Впрочем, звонить за такое или не звонить