Барин - Дмитрий Шимохин

Часы в углу гулко отбили два. Аполлон Григорьевич захлопнул фолиант ровно на бое — секунда в секунду, как отрезал.

— На сегодня довольно и, юноша… — Он снял пенсне и глянул на меня. — Склонения вы нынче писали верные, а мысли ваши были где угодно, только не здесь. В Риме за такое секли.

— Хорошо, что мы в Петербурге, Аполлон Григорьевич, — не удержался я.

— В Петербурге, — старик сухо хмыкнул, пряча пенсне в футляр, — секут больнее. Честь имею. — И он покинул малую библиотеку. Следом поднялся я и двинулся в малую гостиную на чаепитие с Анной Францевной, которое стало ритуалом.

Степан уже разливал чай.

— Как урок? — поинтересовалась моя опекунша, беря в руки чашку.

— Доцент, доцентис, доценти, — продекламировал я, и Анна Францев чуть улыбнулась уголками губ, кивнула, делая глоток.

Я сел на против нее в кресло, трость поставил рядом, Степан, поклонившись, покинул нас, прикрыв двери.

— Мария Федоровна намедни изволила заметить, — начала Анна Францевна, — что нынешняя молодежь садится в седло, как в кресло. Это она про молодого Оболенского, который на смотре…

Я слушал. Кивал где положено. Тонкий фарфор позвякивал, часы на камине тикали — и стрелки их, между прочим, подползали к трем.

Оболенский падал с лошади долго, со вкусом, с подробностями. Я ел глазами угол ковра и держал на лице почтительное внимание.

«Присутствие до пяти. Дорога до Казначейской — полчаса, это если ванька не сонный и мосты не забиты. Впритык».

— … и представь, каково было князю это выслушивать. — Анна Францевна отпила и поглядела на меня поверх чашки. — Ты нынче рассеян.

— Виноват. Латынь из головы не идет.

— Похвально, коли так. — По ее глазам было видно: не поверила ни на грош.

«Все. Пора. Иначе поцелую запертую дверь».

Я дождался паузы между каким-то флигель-адъютантом, поднялся и отвесил поклон.

— Анна Францевна, премного благодарен. Только отпустите — дела приютские, до вечера надобно поспеть.

— Вечно у тебя дела, и я даже не знаю какие. — Она поджала губы. — Ступай. Завтра к полудню здесь, а в семь у нас выход.

— Непременно, — поклонился я еще раз и покинул малую гостиную.

Степан подал пальто, огладил плечи щеткой одним движением и отворил дверь.

Мороз к вечеру набирал злость: стегануло по щекам и перехватило горло.

По мостовой, повизгивая полозьями, катили сани: барыня в мехах, за ней ломовик с бочками, за ним лихач порожняком — этот шел ходко, с форсом, и кучер поглядывал по сторонам: не машет ли кто.

У соседнего подъезда топтались два ваньки из тех, что вечно дежурят при богатых домах в надежде на щедрого седока. Лошаденки стояли понурые. Один возница спал сидя, уронив бороду в тулуп. Второй приплясывал рядом, хлопая рукавицами, и пар от него валил, как от самовара.

Я свистнул с крыльца в два пальца.

Спящий не шелохнулся. Зато второй ожил разом — сдернул дерюгу, взлетел на облучок, и сани его, скрипнув, подкатили к крыльцу раньше, чем я сошел со ступеней.

— Куда прикажете, барин?

Морда у него была красная, продубленная, борода в сосульках, а глаза веселые — намерзся, застоялся, работе рад.

— Казначейская, тринадцать. Поспеешь за двадцать минут — гривенник сверху, — полез я в сани.

— Эх, барин! За гривенник-то! — Он разобрал вожжи, гикнул. — Но-о, Ласточка, шевели костями, кормилица!

Ласточка, судя по статям, была прабабушкой всех столичных кляч, но гривенник почуяла и взяла с места неожиданно бойко. Полозья взвизгнули, и Литейный поплыл.

Я поднял воротник и стал глядеть, как мимо тянется вечерний город — окна зажигались одно за другим.

Казначейская улица встретила меня запахом канала и публикой третьей руки: мастеровые, кухарки с корзинами, чиновничья мелочь в шинелях на рыбьем меху.

Дом под номером тринадцать стоял на самом углу, глядя окнами на воду, — двухэтажный, казенно-желтый, без единого украшения.

Я постоял напротив, у перил канала.

Места были знакомые по одной книге. Столярный в двух шагах и Сенная рядом. Где-то тут, в этих самых дворах, один студент с топором под пальто ходил к старушке и задавался философскими вопросами. И Сонечка жила аккурат в этом доме, под самой крышей.

Я хмыкнул, перешел улицу и толкнул тяжелую дверь.

Пахло сургучом, чернилами и мышами. По коридору сновали чиновники с папками, у стен на лавках сидели просители — и по лицам их было видно, что они тут не первый час и не первый день.

В приемной отделения за конторкой восседал писарь — молодой человек с напомаженным пробором и лицом до того значительным, будто он тут не бумаги переписывал, а самолично держал землю на плечах.

— Что вам угодно? — Он оглядел меня поверх конторки.

— Мне угодно видеть его высокоблагородие Павла Аристарховича, — произнес я. — По частному делу. Доложите.

Писарь поднялся из-за конторки. Поклонился — вежливо, в меру.

— Прошу великодушно простить, сударь, — произнес он с елейным сожалением, — но никак не могу-с. Его высокоблагородие принимают частных посетителей по личной записи, а несовершеннолетних лиц — единственно в сопровождении родителей либо опекунов. Порядок-с, а так — никак не могу-с.

Он развел руками и сел обратно за конторку, всем видом показывая, что разговор окончен.

Внутри у меня коротко и зло полыхнуло.

Я перевел дух.

— Порядок, стало быть, — протянул я, неторопливо крутя трость.

— Порядок-с, — с удовольствием подтвердил писарь и обмакнул перо.