Барин - Дмитрий Шимохин

— Ступай, — сказал он наконец. — Свищева ко мне. Живо.

Пробор исчез.

«А водицы-то я так и не дождался, — мысленно посетовал я. — Ну да бог с ней».

Мы остались вдвоем. В кабинете стало очень тихо — только маятник стучал в углу да за стеной скрипели перья, переписывая набело чужие судьбы.

— Молодой человек. — Кувшинников глядел на меня поверх сложенных домиком пальцев, и взгляд сделался усталым. — Я надеюсь, вы понимаете…

— Понимаю, Павел Аристархович. Оттого и пришел — без письма и без доклада.

Он кивнул, а в коридоре зашаркало.

Дверь отворилась, и в кабинет вступил Порфирий Кузьмич Свищев.

«Ну, здравствуй, голубь. Вот ты, значит, какой».

Немолод и сухопар, а вицмундир вытерт до сального блеска, но вычищен и застегнут наглухо. Сапоги старые, латаные — и надраенные. Лицо постное, из тех, что вечно словно уксусу хлебнули, и спина прямая.

Вступил, увидел меня, и тут же перевел взгляд на начальство.

— Звали, ваше высокоблагородие? — Его голос был тверд.

— Звал. — Кувшинников кивнул на меня. — Вот. Молодой человек имеет к вам разговор.

Свищев повернулся ко мне всем корпусом — медленно, с достоинством, которое надевают, как мундир.

— Ежели молодой человек по известному прискорбному делу, — произнес он, глядя поверх моей головы, — то я все уже сказал. Кому следует и где следует, и добавить мне нечего-с.

«Ишь, как поет. Небось перед зеркалом репетировал. Только глазки-то бегают, Порфирий Кузьмич».

Я поднялся со стула, оперившись о трость.

— А я ведь еще ничего не сказал, Порфирий Кузьмич. — И улыбнулся ему. Ласково.

Свищев моргнул. Кувшинников за столом переводил взгляд с него на меня, и по лицу начальника было видно: он уже все посчитал, и итог ему не нравился до крайности.

— Павел Аристархович, — повернулся я к хозяину кабинета, — дозвольте нам с Порфирием Кузьмичом перемолвиться приватно. Не найдется ли комнаты? Дело пустячное.

Кувшинников поглядел на Свищева — и я бы не хотел, чтобы на меня когда-нибудь так глядело начальство.

— Архивная рядом свободна. Ступайте, Порфирий Кузьмич… — Пауза висела ровно столько, чтобы вместить все несказанное. — Извольте уделить господину Тропареву время.

— Слушаюсь, — деревянно ответил Свищев.

Архивная оказалась узкой комнатой в одно окно: шкафы до потолка, лестница и стол о трех стульях.

Свищев вошел первым, встал у стола и скрестил руки на груди. Держался прямо и гордо, но над крахмальной кромкой воротника билась жилка.

Я прикрыл дверь и прошел к окну, глянул на улицу и повернулся.

— Ну что, Порфирий Кузьмич. — Голос я опустил до того тона, от которого в прошлой жизни у людей потели ладони. — Поговорим про часы.

— Я не намерен-с… — начал он.

— Намерен. Сядь, — рявкнул я.

— Да как вы смеете⁈ — Он задохнулся, пошел пятнами. — Мальчишка! Да я… да вы знаете, с кем…

— Знаю, — сказал я. — С коллежским регистратором Свищевым, пятидесяти трех лет, жалованье шестьсот в год, сорок семь на руки. Угол в Свечном за одиннадцать с полтиной, за сентябрь только плачено, обеды из кухмистерской по праздникам. Тридцать лет беспорочной службы. И представление к производству, приказ ожидается к Рождеству. Первый чин за всю жизнь. — Я выдержал паузу. — Сядь, Порфирий Кузьмич.

Он рухнул на стул.

— Откуда… — начал он шепотом.

— Теперь про часы. — Я подвинул второй стул и сел напротив, нога к ноге. — Золотые, с глухой крышкой. Которые ты заявил, будто с тебя сорвали. Только вот беда: в палате их никто отродясь не видал. Ни одна душа. Сослуживцы твои, как про заявление прослышали, смеются только.

Жилка над воротником заколотилась чаще.

— В описание нормальное не дал, — продолжал я ровно. — Крышка то глухая, то с камушком. Цепь то серебряная, то золотая. Околоточный записал, как ты сказал, — а сказал ты вразнобой, и это в деле. Доход твой — в формуляре, до копейки. И любой судья и любой присяжный задаст один вопрос: откуда золотые часы? И ответа у тебя нет.

— Я… наследственные… — просипел Свищев.

— От кого? — Я наклонился ближе. — Проверяли, Порфирий Кузьмич. Стряпчий у нас дотошный.

Он молчал, а по виску, из-под жидких волос, ползла капля.

— Теперь слушай, что будет дальше. — Я говорил тихо, размеренно. — Прошение прокурору о неправильной квалификации подано. Дело в суде рассыплется за одно заседание. А следом встанет другое — про ложный извет. Знаешь, что за него? Лишение всех особенных прав и преимуществ. Со службы — вон. Чин, которого ты столько лет ждал, — вон. Пенсион — вон. А дальше арестантские отделения, Порфирий Кузьмич, и это ежели судья добрый попадется.

— Вы… вы не можете… — вылетело из него, а глаза забегали.

— Могу. — Я откинулся на спинку. — И это я еще за себя говорю, а есть ведь Анна Францевна. Она, видишь ли, таких шуток не ценит вовсе — чтобы ее воспитанников по каталажкам гноили за чужое вранье. И ей, старой женщине, даже делать ничего не придется: довольно за чаем обмолвиться. А уж за что тебя после этого возьмут — найдут. У таких, как ты, всегда есть за что. Ты же сам знаешь, верно?

Свищев сидел серый, как его вицмундир. Гонор с него стек весь, и осталось то, что было под гонором: маленький, до смерти напуганный человек.

— Чего… — Он сглотнул. — Чего вы хотите?

«Вот. Вот теперь разговор».

— А теперь послушай, как все может кончиться. — Я подобрал голос помягче — на полтона, не больше. — Ты пишешь следователю: часы сыскались. Обронил в тот день в толчее, а надысь нашлись — за подкладкой, в сундуке, где хочешь. С кем не бывает. Человек ты немолодой, память слабая, погорячился и недоглядел. Заявление снимаешь, дело закрывается, и все живут дальше. Ты — со своим чином к Рождеству.

Свищев поднял на меня глаза. В них, на самом дне, шевельнулась надежда — и тут же утонула в подозрении.

— А… часы? — прошептал он. — Следователь спросит — предъяви…

— А часы найдутся. — Я неспешно полез во внутренний карман и выложил на стол между нами часы. Золотые, с глухой крышкой.

Свищев уставился на них, как кролик на удава.

— Видишь, как легко находятся золотые часы, Порфирий Кузьмич, — сказал я. — Было бы желание. Куплены честь по чести, в лавке, с распиской — числом, приметами и подписью. Чистые, как слеза.

Я дал ему насмотреться и убрал часы обратно.

— И второе. — Голос я снова уронил в холод. — Ты извинишься. Перед директором приюта, Владимиром Феофилактовичем,