Барин - Дмитрий Шимохин

Стало тихо.

Сивый покраснел, а Спица открыл рот и закрыл. У Яськи сделались глаза великомученика.

«Значит, и Яська не ходил. Ну, мой выход».

— Виноваты, батюшка, — сказал я смиренно. — Мой грех, я увел. Дело у нас было, спешное.

— Дело. — Иона повернулся ко мне всем корпусом. — Ночью. Какое же?

— Знакомый мой на Апрашке трактир открывает. Через десять ден уже. Вот я парней и водил — показать, пристроить хочу к месту. Нам ведь скоро выпускаться, батюшка, бумаги на руки — и птицы вольные. Вот и хлопочу загодя.

— Трактир, — повторил Иона с таким выражением, будто я сказал «вертеп».

— Заведение чистое, батюшка. Без крепких напитков покамест, чай да кухня. Хозяин — человек степенный, из отставных.

Иона глядел на меня, а я на него. Честнее моих глаз в то утро не было во всем Петербурге.

— И что же там ночью глядеть? — прищурился он.

— Так не ночью, вечером аккурат и пошли. Днем там мастеровые, печники, вертеться под рукой — только мешать. А вечером хозяин свободен, все показал да обсказал, сказал, подумает. — Я сокрушенно вздохнул. — Задержались, каюсь.

— Та-ак. — Иона перевел взгляд на остальных. — И что за трактир?

— Митричем звать хозяина! — выпалил Спица раньше, чем сообразил, что его не спрашивали.

— Печи новые, две. Стойка дубовая. Полы вот на той неделе настелили, — степенно подтвердил Кот.

— «Три кабана» зваться будет. Я и печи глядел, — пробасил Сивый с большим облегчением. — Справные печи, батюшка. Тяга добрая, в зал не дымит.

Иона слушал этот хор, и лицо у него было как у человека, которому показывают фокус: он точно знает, что его дурят, — а за руку схватить не может.

— Работа, стало быть, — произнес он наконец. — Что ж, дело доброе. Праздность — мать пороков, а труд человека кормит и от дури бережет. — Он помолчал и добавил ровно: — Каждый должен зарабатывать хлеб свой. Честно.

— Истинно так, батюшка, — согласился я.

— Ступайте. — Иона отвернулся к аналою. И уже в спину нам уронил: — А вечерню, Арсений, пропускать не надо и до субботы-то всего ничего.

Выйдя из молельного зала, Спица шумно выдохнул и утер лоб шапкой.

— Ф-фух. Я думал — все, отпоет прям там.

— Болтай меньше, — сказал ему Кот. — Тебя спрашивали?

— А чего я? Я как лучше…

— Бяшка. — Я поймал того за рукав, пока не утек. — Задержись. Вместе пойдем, ты мне на Апрашке нужен.

— Это можно, — с готовностью согласился Бяшка. — Это по-нашему.

— Через полчаса у ворот. Мне еще к Варе да к Старке заглянуть надо.

И направился к Варе. В мастерской стрекотали машинки, пахло горячим утюгом и сукном. Это был запах денег, добытых без ножа.

Варя стояла у раскройного стола с мелком в руке и командовала двумя девчонками так, что любой фельдфебель бы прослезился.

— Сеня! Вот хорошо, что зашел. — Она сдула прядь со лба. — А я уж сама к тебе собиралась. Беда у нас.

— Что стряслось? — оглянулся я, на первый взгляд, все было прекрасно

— Сукно кончается, вот что. На костюмы осталось на дюжину, и то ежели кроить с умом. А на пальто всего на четыре. Бяшка вон вчера прибегал, руками махал: давай, давай! Запас, то есть готовое, небольшой, а потом чего давать?

«В сарае кое-что было, надо показать, но потом», — пронеслось в голове.

— Почем нынче ткань? — спросил я, облокачиваясь на стол.

— Вот! — Она подняла мелок, как указку. — О том и речь. За аршин доброго сукна просят рубль восемьдесят, а к празднику и до двух доходит, ткани нынче в цене. В куске брать дешевле, куском на фабричном складе — по рубль сорок выйдет. На костюм четыре аршина кладем. Считай сам.

Я посчитал. Шесть рублей ткани на костюм, который мы продаем за восемнадцать. Когда сукно было дармовое, все было наше. А коли покупать, треть уйдет на материал.

— Подклад еще, — добила Варя, следя за моим лицом. — Пуговицы. Нитки катушками. Все покупное, все дорожает. Я список составила, чего и сколько.

— Давай список. — Я убрал бумажку за пазуху. — Бяшку отряжу, пусть подумает и поищет, где брать дешевле.

— Вот это дело. — Варя враз подобрела. — А то девочки шьют, а я сижу и считаю, на сколько дней осталось. Извелась вся.

— Не изводись. Все будет, — покивал я и направился на чердак. Накинул там пальто и захватил кисет.

В подвальную мастерскую спустился по пандусу.

Внизу висел знакомый дух: канифоль, паленое олово, кислота. У длинного стола двое пацанов начищали медные заготовки, а сам дядя Осип восседал на своей тележке перед горелкой и паял чей-то самовар, сосредоточенно поджав губы.

— Здорово, батя, — окликнул я его.

— Явился. — Он не оторвался от шва, довел до конца, оглядел на свет и только тогда развернул тележку ко мне. Цепким взглядом прошелся по мне сверху донизу, зацепились за перевязанную руку. — Та-ак. И где ж тебя, соколика, так приласкали?

— В Москве. Невежливые там люди, — хмыкнул я.

— Люди везде одинаковые, — проворчал Старка. — Это ты у нас куда ни поедешь — везде тебе морду норовят начистить. — Он хмыкнул в бороду. — Заживает хоть?

— Заживает, держи. — Я положил ему на колени кисет. — Гостинец.

Старка отложил паяльник, вытер пальцы о фартук. Кисет помял, развязал, понюхал — и брови у него поехали вверх.

— Ишь ты. Табак-то офицерский. — Он глянул на меня искоса. — С кого снял?

— С невежливых людей, и решил тебя порадовать.

— А. — Он кивнул, будто этим было сказано все, и упрятал кисет за пазуху. — Ну, спаси бог, а то мой уже — одно званье, что табак.

Он развернулся было к горелке, но передумал и бросил через плечо:

— И это. — Старка помолчал, глядя в горелку. — Слыхал я про Ваську вашего. Ты уж там… как умеешь.

— Как умею, батя, — покивал я.

— Ну и ступай. Не мешай работать, — махнул он рукой и развернулся к горелке.

Я поднялся по пандусу, унося с собой канифольный дух. Старый солдат ни о чем не спросил и ничего не посоветовал — а вышло, будто благословил. Умеют же некоторые: два слова, и спина прямее.

Бяшка ждал у ворот, приплясывая.

До Апрашки пошли пешком — погода стояла ясная, звонкая, и я хромать почти перестал. Утро гнало народ по делам: дымили трубы, скрипели обозы, орали ломовики. Апрашка еще издали дохнула