Барин - Дмитрий Шимохин
— Раздай. И запомните все: по голове не бить. По плечам, по рукам, под дых. Мне они живые нужны и говорящие, оба.
— А если у них ножи? — спросил Кот.
— А у меня револьвер, и с нами будет Рябой.
— Какой Рябой? — не понял Спица.
— Такой. — Я усмехнулся. — Он с шести в пивной напротив сидит, скучает. Упырь, вот тебе первое дело, помнишь, поди, его, как пойдете в пивную, заскочи, он там будет, скажешь: «Пришлый зовет и к нам».
Упырь кивнул.
— А я⁈ — Яська вскочил, чуть не выронив кирпич.
— А ты дома. — Я поднял ладонь, обрубая вой.
Мелкий надулся и сел. Кирпич он прижал к груди так, будто того тоже не взяли.
— Все. Одеваться, и по одному.
Я вытащил из-под матраса кобуру с оружием, продел ремни, повел плечами — села как влитая, а сверху пальто. У печки Упырь молча вкладывал свинчатку в рукавицу, примеривался, сжимал кулак. Сивый перекрестился на темный угол — там у него была своя икона, одному ему видная.
Вышли мы с Котом через ворота, мороз отпустил, падал редкий крупный снег. Фонари горели через один, свежий снег глушил шаги.
Шли неспешно, вразвалочку. Кот вполголоса толковал что-то про махорку, я кивал. На повороте я повел глазами вдоль улицы. Сзади, шагах в сорока, шли двое.
Не спешили и не отставали. Шли ровно, держа дистанцию.
Я выпрямился и вдохнул холодный воздух.
«Купились».
Глава 8
Глава 8
Проулок за москательной лавкой встретил нас темнотой и запахом смолы от поленниц.
Снег здесь лежал нетоптаный, синий от единственного фонаря на дальнем углу. Слева тянулась глухая стена лавки, справа — поленницы в человеческий рост, за ними двор. Два выхода, как Кот и говорил.
Мы прошли вглубь шагов двадцать.
— Тут, что ль? — громко спросил я. — Ну, показывай, чего припрятал.
— Тут, тут, — отозвался Кот и завозился у поленницы, будто что-то ища.
Сзади скрипнул снег.
Двое вошли в проулок неспешно, вразвалочку, и встали, отрезая выход на улицу. В темноте они казались крупнее, чем днем: плечи в полтора обхвата.
— Вот и попался, — сказал старший.
Голос у него был спокойный, почти ласковый.
Я обернулся не спеша. Кот за моей спиной сделал шаг в сторону — отступил к поленнице.
— Ты не бойся, тля. — Старший двинулся ко мне, снимая на ходу рукавицы. — Убивать не велено. Мы тебе просто кости переломаем. Аккуратно. Будешь знать, на кого лаять и как чужое не отдавать.
«Чужое? Неужто перстень? Ну, здравствуй, Лев Васильевич».
— Дяденьки, вы чего? — Я попятился, прижимая трость к груди. — Я же вас не знаю. Вы меня с кем-то спутали.
— Не спутали, — ласково сказал старший, подходя. — Тебя, тебя, голубь. Сенькой звать, Арсеньев воспитанник. Все сходится.
Я медленно повернул голову к Коту.
— Ты, — сказал я. — Иуда. Ты навел.
Кот отшатнулся, вжал голову, забегал глазами от меня к ним.
— Сеня, ты чего… Сень, да я…
Двое заржали. В голос, с удовольствием.
— Ай, сметливый! — Старший аж крякнул. — С ходу дружка расчел! Правда, правда — он и продал. За пятерку сторговались. Дешево ты ходишь, малец.
— Слышь, паря, — ощерился молодой на Кота. — А двух рублей тебе не видать, не обессудь. Они тебе боле без надобности.
— Врут они! — Кот аж подпрыгнул. — Сеня, врут, не слушай!.. — И осекся, повернулся к молодому, и голос у него сорвался с испуганного на обиженный: — Как это — не видать⁈ Ух вы ж твари! Другой уговор был! Пятерка была уговорена! Три дали, два опосля, вы ж сами…
— Опосля, — согласился молодой. — Опосля и приходи, отсыплем. — И заржали оба еще пуще.
— Да я ж вам его привел! — Кот задыхался от обиды, про меня он, кажется, вовсе забыл. — Как уговаривались! Я слово держу, а вы!..
— У нас порядок: сперва дело, потом расчет. Отойди, паря, не мельтеши. Опосля сочтемся… может, — благодушно сказал старший, стягивая рукавицы.
«Ай да Кот, от души», — подумал я, а сам еле сдержался, что =бы не заржать.
Он был уже в пяти шагах.
«Где кавалерия? Тяни, Саныч. Тяни».
— Погодите. — Я поднял ладонь. — Погодите, дяденьки. Давайте хоть поговорим. Вам заплатили — я вдвое дам. Втрое. У меня деньги есть, вот честное слово…
— Ишь, запел. — Старший даже приостановился, с удовольствием слушая. — Все вы поете, как до дела доходит. Нет, малец. Уговор есть уговор, мы люди честные. Кости поломаем — а там хоть вдесятеро предлагай, нам без интересу.
— Да за что⁈ — вскрикнул я. Делая вид, что мне ну очень страшно, что щас описаюсь.
— А это ты у благодетеля своего спроси. — Он усмехнулся в усы. — Опосля. Как срастется.
— Хоть скажите, кто велел! — продолжал я тянуть время.
— Много будешь знать… — начал молодой, и тут снег хрустнул.
Из темноты один за другим выходили мои. Спица и Шмыга. Следом — Сивый, заполнивший собой весь проход, и Упырь и с Рябым.
Кот выпрямился у поленницы, доставая оттуда березовое бревнышко. Испуг с его лица исчез.
Стало очень тихо.
— Долго шли, — сказал я своим и повернулся к старшему. Поднял трость и взмахнул ей пару раз. — Ну что, дяденька. Договоримся али как?
Старший оценил все за секунду. По глазам было видно, как он считает и прикидывает, что делать.
— Уходим! — рявкнул он, и они рванули. Оба разом, молча, наклонив головы: от нас, на выход, на стаю, за спинами которой была воля.
Молодой летел первым, как бык. Спица сунулся наперерез — и отвалился, на поленницу, только дрова посыпались. Упырь встретил лося свинчаткой поперек плеча — того повело, качнуло… И тут его принял Рябой.
Коротко, без замаха, снизу в челюсть. Молодой сел в снег, где стоял, и больше вопросов не имел.
Старший шел вторым и оказался умнее: не пер буром, а вильнул к стене, по краешку, в щель между Сивым и кладкой.
Кот от поленницы, не размахиваясь, швырнул ему вслед полешко. Березина угодила меж лопаток — старшего сбило с шага и повело.
Тут на него кинулся Шмыга, прыгнул и повис, обхватив руками и ногами, как клещ. Старший взревел, крутанулся, попер к выходу волоком, вместе со Шмыгой на горбу.
Я уже ковылял следом, наступая на больную ногу через раз.
«Давай, Саныч. Шевелись, калека».
Успел.
Зарядил тростью поперек колена — двумя руками, с потягом, как городки выбивают. Рука отозвалась болью до плеча, но трость выдержала
— Ай, пля, — заорал он от боли и рухнул, пропахав мордой снег, Шмыга сверху доехал на нем, как на салазках. Подоспевший Сивый молча с