Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Место богатое, но без пороха тут возиться долго придётся.

Слово «богатое» Тыгак перевести не успел — переводить уже было незачем. Кетль и двое стариков стояли поодаль, следя за нашими лицами, по которым всё прочли. Племянник тихонько отошёл к дяде и что-то ему сказал.

После этого две подаренные баты сильно подешевели.

— Николай Петрович, — сказал я вполголоса. — Август заканчивается.

— Помню, — отозвался Резанов, не выпуская крупинку из пальцев. — Времени почти не осталось.

— Тогда торг за скалу придётся закончить быстро. И говорить с ними буду я: вам ещё выпрашивать разрешение в Петербурге, поэтому ссориться с Кетлем нельзя.

Уралов, которого уже подняли на вёсла, дёрнул меня за полу сюртука.

— Ваше сиятельство, доставьте сюда лотки, аптекарские весы, добрые молоты, пудов десять породы на пробу — и пороху. Без пороха я эту скалу до Рождества ковырять буду.

— Пригодного пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию, Семён.

— Значит, — сказал он, устраиваясь на носилках поудобнее. — Надо того рыжего искать, который его делать умеет.

Ночью, как и предупреждал Тыгак, задуло. К утру ветер разогнал тучи, дождь ушёл к югу, над ручьём поднялся белый пар.

Ни лотков, ни аптекарских весов, ни молотов с Ситки нам привезти не успели: туда два дня ходу и столько же обратно. Пришлось обходиться тем, что было. За полдня Барлоу выстругал из ольхи два лотка и заодно оббил железом дубовую ступу из-под сухарей. Аптекарские весы с разновесом до доли взяли у лекаря «Елисаветы», судовые кувалды и ломы нашлись на корабле. Тот же Барлоу сладил Уралову костыль из весла, подложив под мышку кусок парусины.

Резанов вышел на берег бодрый и уже всё решивший.

— Фёдор Иванович, дело представляется мне ясным. Отберём десяток лучших кусков, с самыми богатыми прожилками, уложим в ящик и отправим с первой оказией в Петербург. Пусть в кабинете посмотрят, что здесь лежит.

— Не выйдет, Ваше превосходительство, — сказал Уралов с камня.

Камергер обернулся к нему так, будто заговорила ступа.

— Отчего же?

— Оттого, что красивый кусок ничего не доказывает. Кабы я вам с прииска только такие возил, меня бы за это в железа взяли и правильно бы сделали. — Семён говорил медленно, устраивая ногу поудобнее. — Вы по этим камушкам жилу оцените, велите работы вести, людей нагоните, а порода-то пойдёт обыкновенная. Стало быть, обман выйдет, хоть вы его и не хотели.

— Что же ты предлагаешь?

— Бить борозду поперёк всей жилы, от края и до края. Не там, где блестит, а по всей длине, через равные шаги. И вес брать одинаковый, из каждого места поровну. Осыпь отдельно, песок из ручья выше выхода отдельно, ниже выхода отдельно. Иначе мы с вами сами себя обманем, а после у государя и оправдаться нечем будет!

Резанов посмотрел на меня. Я согласился, что порядок правильный.

Тогда Уралов велел подать обломок мела, разделил выход жилы на шесть участков — от воды к уступу — и приказал Мезенцеву завести для каждого свой мешок, прорезав на нём столько зарубок, каков номер.

Фрол Мезенцев, доверенный человек, ходивший со мной на Медную, взялся за дело без единого вопроса. Он любил работу, где нужны перо, береста и точный счёт.

Николай Петрович, наблюдая за приготовлениями, хмурился всё заметнее. Ему обещали золото, а предлагали неделю дробить серый камень равными долями.

— Граф, у нас «Юнона» стоит под погрузкой, — сказал он мне вполголоса. — Не позднее середины сентября мы должны выйти.

— Значит, будем торопиться! А не успеем — выйдем позже!

Он промолчал, и тогда я понял: ради подтверждённой золотой жилы Резанов готов задержать и отплытие в Калифорнию.

Работать начали сразу. Восемь промышленных и четверо матросов очистили выход от мха и дёрна, обнажив белую полосу длиной в две сажени. Подо мхом кварц оказался чище, чем на поверхности, и в двух местах шёл рыжими, словно ржавыми, потёками. Уралов сказал, что рыжее — это хорошо, но выбирать такие места нельзя.

Били с уступа, забивая клин кувалдой. Камень ломался плохо, звенел, ломался наискось. Отбитое сносили к парусине, взвешивали и ссыпали в мешок с зарубками. Ефимка бегал с меркой, орал номера и сбивался на четвёртом, пока Мезенцев не отвесил ему подзатыльник.

Осыпь под уступом долбили ломами. Уралов велел брать не сверху, а из глубины, докопавшись до слежавшегося слоя.

Песок из ручья черпали в двух местах, выше выхода и ниже, и держали в отдельных бадейках.

Кварц с видимыми золотинками складывали в седьмой мешок и в счёт не пускали. Резанов подошёл, выбрал оттуда самый нарядный кусок и стал его вертеть на солнце.

— Вот этот я всё-таки возьму с собой.

— Возьмите, Ваше превосходительство, — сказал Уралов. — На него хорошо смотреть. Только вы его в расчёт не суйте, а то у нас казна на красивых камушках и погорит.

К полудню Семён не усидел. Поднявшись на костыле, он проверил пробу с третьего участка, доковылял до осыпи, полез рукой в яму, а затем обнаружил, что четвёртый мешок насыпали выше мерки, и отправился разбираться.

На обратном пути он побелел и сел прямо в мокрый мох. Под повязкой на бедре расплылось тёмное.

— Мезенцев, ко мне! Тащи его к костру и сажай, а встанет — вяжи.

— Ваше сиятельство!..

— Семён, ты мне нужен для работы, а не хромым героем. Хочешь смотреть — тебя носят. Хочешь орать — ори сидя!

Он поворчал, однако сел. Потом его четыре раза переносили на вёслах от участка к участку, и распоряжался Семён оттуда вполне исправно.

К вечеру Уралов взялся показывать промывку. Он сел у самой воды, отставив больную ногу в сторону, зачерпнул в лоток песок из нижней бадейки и опустил край в ручей. Вокруг собрались все свободные; подошли и двое людей Кетля, присевшие поодаль на корточки.

Промывка шла медленно: Уралов покачивал лоток, ладонью подгоняя воду, и лёгкий песок раз за разом уходил через борт мутной струёй.

— Глядите, — сказал он, наконец. — Вот у краешка чёрное собирается. Это тяжёлый песок, шлих. Где он ложится, там и золото ляжет, потому как золото тяжелее всего, что тут есть. Оно само в угол идёт, ему деваться некуда.

Он ещё покачал лоток. Чёрная полоска вытянулась серпом, и у самого края