Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Именно так, Ваше превосходительство. Но цена месту не по ней считается, а по жиле, которая у нас в шести мешках лежит, толчёная. Вот её и посчитаем.

Резанов долго молчал, глядя на стакан.

— Считай, — сказал он, наконец. — Только, братец, ради всего святого, постарайся закончить завтра.

На другое утро у костра, разложив на колоде берестяные записи Мезенцева и девять бумажных пакетиков, начали подводить итоги.

Уралов долго сводил пробу: складывал вес каждой доли до дробления и вес намытого, откладывая в сторону бумажки от осыпи и обоих песков, чтобы не смешать их с жилой. Каждый пакет трижды взвешивали на аптекарских весах; Мезенцев выкликал показания, а Ефимка подавал разновесы по золотнику и по доле.

Люди Кетля сидели тут же, ближе обычного. Один из них, немолодой, с раздавленным ухом, придвинулся почти к самой колоде и смотрел на чашки. Я его не отогнал.

— Тридцать пудов с малым мы перебили, — сказал, наконец, Уралов. — Из жилы, без осыпи и без ручья. Взяли из них золота без малого два золотника, да потери у нас изрядные: пест дробит грубо, мелочь с водой уходит. Значит, по-хорошему выходит так: шесть золотников с половиною на сто пудов породы.

— Шесть с половиной! — Резанов сел прямее. — Всего двадцать рублей, братец?

— Это хорошо, — не согласился с ним Уралов. — Это очень даже хорошо, на Урале такую руду за счастье считали!

— Ваше превосходительство, — вмешался я. — Вы переведите это в тонны, вам с англичанами и бостонцами так привычнее считать. В длинной тонне шестьдесят два пуда. Стало быть, на тонну камня золота приходится четыре золотника. Это меньше три полуимпериала на весь этот валун, если валун весом с тонну.

Резанов посмотрел на валун, на котором братья Пановы всю неделю били камень.

— Четыре золотника, — повторил он медленно. — Полтора империала[1].

— И это руда богатая! — громко повторил Степан. — Бывает по два и меньше, и такую тоже берут.

Уралов подобрал костыль, поправил больную ногу и принялся неторопливо объяснять:

— Чтобы снять пуд золота, придётся целую тысячу тонн дробить, молоть да промывать. А вам ведь пуда в год маловато будет? Значит, перевезти, раздробить и перемолоть нужно многие тысячи тонн. То есть, не обойтись без мельниц, дорог к ним и мостов на тех дорогах.

— Тысячи тонн? — Резанов побледнел.

— И это ещё расчёт хороший, — добавил я. — Мы считали, будто золото до крупинки попадёт в лоток. На деле часть останется в плохо раздробленном камне и уйдёт в отвал, самое мелкое унесёт вода — его и на фабриках теряют. Дальше попадётся руда беднее пробы, потому что жила ровной не бывает. Зимой встанет вода, летом сломается вал, люди будут болеть. Добавьте к расчёту ещё половину и получите настоящее число.

— Полторы тысячи тонн на пуд, — выговорил Николай Петрович.

— Около того. Зато пудов этих там не много!

Он долго смотрел на костёр, постепенно успокаиваясь. Восторг прошёл; теперь Резанова занимала стоимость работ.

— Хорошо, — сказал он. — Что нужно, чтобы это работало?

Уралов придвинулся к очищенному месту у костра, потребовал прутик и принялся чертить на земле, а я подсказывал недостающие слова: рисунком Семён объяснял устройство лучше, чем речью.

— Перво-наперво добыча. Выход жилы расчистим доверху, землю и мох снимем, чтобы порода была голая. Дальше бурим шпуры вручную: один держит бур, двое бьют. Работа злая, за день человек четверти аршина не пройдёт. В шпур кладём малый заряд, взрываем и берём отбитое.

— Порох, — сказал я.

— Порох, Ваше сиятельство. Без него мы эту скалу до второго пришествия киркой ковырять будем.

— Пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию. Значит, зимой ищем того, кто его делать умеет, и заводим своё зелейное дело. Иначе рудник встанет, не начавшись.

Резанов записал это себе на манжету.

— Отбитое разбираем сразу, — продолжал Уралов. — Кварц с жилой в одну кучу, пустую породу в другую. Пустую возить незачем, её и там бросить можно, а вот богатую отдельно, и с приметой, откуда взята.

Затем он провёл прутиком от скалы вниз по течению.

— Теперь доставка. Отсюда до места, где можно поставить колесо, двести сажен, и половина пути лежит по болотине. Значит, рубим просеку, по мокрому настилаем брёвна в накат, через ручей ставим самый простой мостик на ряжах. Возить будем волокушами, зимой — санями: по снегу лошадь тянет втрое больше, чем десять человек по осенней грязи.

— Лошадей нет, — заметил Мезенцев.

— Собаки есть, — сказал я. — Пять упряжек. И людей наймём.

— Теперь дробление. — Уралов ткнул прутиком в место у ручья, где падение было самым подходящим. — Здесь поставим колесо. Вал от него пойдёт с кулаками, кулаки станут поднимать песты — шесть штук, окованных, каждый пуда по три. Кулак прошёл, пест упал, и так весь день, пока рабочие подсыпают руду.

— Оглохнем, — сказал Ефимка.

— Оглохнешь, — согласился Семён. — Зато не устанешь. Толчёное водой понесёт в жёлоба с поперечными планками и ямками за ними. Тяжёлое золото осядет у первых планок, порода уйдёт дальше. Как наполнится, планки снимаем, ямки выгребаем и начисто промываем в лотках.

— А то, что мимо ушло? — спросил Резанов.

— То хвосты. Их сразу выбрасывать нельзя, ваше превосходительство, в них ещё золото сидит, и на хороших фабриках их вторично моют. И отстойники надо копать, три штуки, один за другим, иначе мелкое золото у нас прямиком в море утечёт, и не увидим мы его никогда.

Он бросил прутик и вытер ладони о колени.

Резанов рассматривал чертёж на земле так же внимательно, как недавно карту Калифорнии.

— Хорошо. Что добавите вы, граф?

По прежней жизни я знал, как на предприятии устраивают хранение и учёт, поэтому продолжил:

— Первое: склад под замком, причём замок один и ключ у одного человека. Второе: пороховой погреб — отдельно от жилья, углублённый в землю, с отводом воды; рядом не курить и огня не разводить. Третье: одна весовая на весь рудник. Всё намытое взвешиваем там и нигде больше. Четвёртое: журнал, куда каждый день записываем, сколько породы перебито и золота намыто, кто мыл и кто взвешивал. Мезенцев, это на тебе.

— Сделаю, Ваше сиятельство.

— И пятое. При каждом взвешивании стоит человек Кетля и