Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Стоять! — заорал Тыгак в рупор. — Стоять! Оружие в воду!

Три баты повернули к берегу. Четыре пошли на прорыв, вдоль отмели, на вёслах в два ряда.

— Предупредительный! — скомандовал Сукин.

Фальконет плюнул. Картечь легла в воду мимо, подняв белую гряду.

Передняя бата не остановилась. Тогда с «Елисаветы» ударили ядром, которое прошло по вёслам левого борта, как коса по крапиве. Лодку развернуло; вторая, шедшая следом, не успела отвернуть, обе сцепились бортами, и половина людей полетела в воду.

Две оставшиеся рванули в мелкую протоку, куда «Елисавета» не пошла бы и с приливом.

— Кроу! — крикнул Сукин. — Ваш черёд!

Старик присел за колодой, прищурился и поднёс запал.

Ударило так, что в правом ухе у меня гудело до вечера. Из ствола вылетело облако дыма, дроби и мелкой каменной сечки, накрыв корму ближней лодки, сбив двоих гребцов и разбив борт у самой воды. Лодка встала боком и начала тонуть. Второй обруч на нашей пушке сполз к дулу, верёвка задымилась, и Кроу прихлопнул её мокрой ветошью.

— Всё, сэр! — заорал он весело. — Дальше рискованно!

— Не заряжать! — крикнул я. — Кроу, руки убрал! Сукин, снять его от ствола!

Дело было сделано без второго выстрела. Через четверть часа на той стороне протоки уже вопили, что все русские лодки вооружены пушками, и поверили этому решительно все. Часть бат бросили прямо на воде, остальные потащили в заводи и завалили ветками.

Что ж, пора завершать! Высадились у первой борозды. Черныш пошёл первым, за ним ещё две собаки, и Тыгак сказал, что лодку вытащили на берег недавно, песок под бороздой ещё мокрый.

Лес тут стоял стеной, чёрный, мокрый снизу, с завалами в человеческий рост. Шли медленно. Собаки то тянули, то путались, потому что следов было много и разных. В кустах нашли брошенную поклажу: два короба с сушёной рыбой, свёрнутую сеть, детскую люльку. При виде люльки лицо Уралова дёрнулось, но он промолчал.

Шли двумя цепочками: мои — левой, семеро — правой, охотники Кетля впереди с собаками. Уралов шагал в трёх шагах от того самого тлинкита, у которого забрали тесак Прокудина, и следил за ним чаще, чем за кустами. Тот упорно глядел в лес, однако держал ружьё стволом чуть в сторону Семёна. Они караулили друг друга, а лес — нас всех.

— Тыгак. Скажи им: кто первый увидит бату, тому лишняя шкура.

Обещание лишней шкуры сработало: головы разом повернулись куда надо.

Протоку нашли к четвёртому часу. Хорошая была протока: узкая, с нависшим ольшаником, и в ней стояли две баты, укрытые лапником. Я взял восьмерых и пошёл вниз.

Из кустов на том берегу хлопнул выстрел.

— Ложись!

Мы попадали за стволы и корни. Первая стрела воткнулась в валежину над Неверовым, ещё одна ушла в мох. Стреляли с двух мест: слева от завала и от воды.

— Вслепую не стрелять! Ждать!

Пуля щёлкнула по стволу в одной ладони от моей головы, брызнуло щепой. Один из людей Кетля вскрикнул и сел, зажимая плечо.

— Есть! — крикнул Неверов. — У корневища, слева, где белое!

— Бей!

Четыре ружья ударили разом. За корневищем завизжали. Тыгак махнул своим, и семеро пошли в обход.

Дальше всё смешалось: стреляли, перебегали, орали. Одного я достал из штуцера, когда он привстал на колено с луком; двоих сняли на обходе. Собаки рвались с поводков, и Черныш хрипел, как удавленник.

Потом от воды метнулся человек — не к нам, а к бате, которую хотел столкнуть и увести вниз по течению.

— Стой! — заорал Уралов и рванул за ним.

Неверов кинулся следом, но не успел.

Уралов выскочил на голую отмель, и из-за завала ударили. Стрела вошла ему в бедро чуть выше колена; Семён рухнул лицом в гальку на открытом месте, в двадцати шагах от кустов.

Ближе всех к нему лежали трое из рода Котлеана. Трое на миг замерли, и я успел заметить, как старший повернул голову к лесу, где были свои.

— Двадцать шкур! — заорал я во всю глотку. — Тыгак, кричи! Двадцать шкур тому, кто вытащит!

Тыгак завопил.

Старший прыгнул первым: ухватил Семёна за ремни и, приседая, поволок спиной вперёд. Второй встал на колено и лупил из лука по кустам, а третий подхватил Уралова под мышки.

Мы с Неверовым били поверх них по завалу, не давая противнику высунуться. Из кустов навстречу выскочил тлинкит с ножом, но Черныш достал его в прыжке, вцепился в руку и повалил; оба покатились по гальке.

Уралова уволокли за корягу. Двоих у завала добили те, кто шёл в обход. Оставшиеся ушли в чащу, бросив и лодки, и добро.

У них осталось пятеро убитых, у нас — трое раненых: Уралов со стрелой в ноге, охотник Кетля с пулей в плече и Неверов, которому щепой располосовало руку от кисти до локтя.

Стрелу вынули на месте. Наконечник оказался костяным; его вытащили целиком, рану промыли ромом и перевязали. Семён держался, сипел, матерился и сознания не терял.

Я при всех пожал каждому из троих руку и громко поблагодарил, чтобы слышали обе цепочки.

Старший выслушал, кивнул и деловито сказал через Тыгака:

— Двадцать. И тем двоим по двадцать. Ты сказал: тому, кто вытащил. Нас трое.

— Всем троим по двадцать, — подтвердил я. — Тыгак, запиши на бересте, при них.

Лежавший на плаще Уралов долго смотрел снизу вверх на старшего тлинкита.

— Ваше сиятельство, — сказал он, наконец. — Они же меня из-за шкур вытащили. Не по-людски так!

— Из-за шкур, Семён! — вздохнул я. — И благодари Бога за их жадность! А по-людски у вас с ним, может, и через год не выйдет.

Он подумал, махнул рукой и попросил воды.

К вечеру следующего дня к берегу пришли старейшины двух родов с зелёными ветками: без лодок, жилья и серьёзных припасов еды, оставшихся в селениях, вопрос был только в том, сгинут они от зимних холодов или по весне от голода?

Условия я выдвинул простые и короткие: вернуть русское оружие и угнанное имущество, не подходить к Ново-Российску и лесным партиям, дать аманатов, как дали все. Взамен позволили уйти их семьям, не тронули сдавшихся, часть рыбы оставили им на зиму. И вернули все сети на весенний лов. Возврат лодок и добавку еды я предложил отработать.