Кабальеро - Виктор Коллингвуд
— Задавай вопросы! — легко разрешил я.
Кроу вёл разговор обстоятельно, интересовался, не выдадут ли их Фрейзеру, если весной придёт эскадра? Не отправят ли обратно во флот по какой-нибудь бумаге? Не кончится ли русская служба сибирскими рудниками, потому что про Сибирь они наслышаны? Дадут ли землю или хотя бы постоянное место, а то зимовать второй год в бараке — удовольствие ниже среднего?
Половина хотела в русское подданство. Четверо, и среди них Кроу, — в американское.
— В американское гражданство мы принять никого не можем, — сказал я. — Ни я, ни Компания, ни государь. Но могу дать письма к капитанам, довезти до порта и поручиться, что вы люди работящие и не воры. Дальше живите там сколько положено и проходите, что у них положено проходить. Кто хочет в русское подданство — примет присягу здесь, прошения оформим на бумаге, и они уйдут в Петербург с первой оказией. Пока ответ идёт, служите Компании по договору, за жалованье.
Резанов, к его чести, поддержал меня с ходу и даже с некоторым азартом. Готовые моряки, плотники и два артиллериста Русской Америке были важнее любых бумаг.
— Прошения приму и засвидетельствую добровольность лично! — объявил он. — Каждого спрошу отдельно, при свидетелях. Зачислю предварительно на службу Компании. Британскому командованию не выдам никого и напишу это в бумаге прямо, чтобы потом не толковали вкривь.
— А на каком основании не выдадите? — спросил Кроу с надеждой.
— На том основании, любезный, что вы не военнопленные! — сказал Резанов и посмотрел на него поверх очков. — Между Россией и Британией война не объявлена. Ваш шлюп погиб от несчастья на камнях, вас подобрали и кормили. Спасённый с погибшего судна волен наниматься к кому пожелает. Ваш лейтенант вправе просить вас остаться при нём, но запретить вам распорядиться своей судьбой он не может, тут действуют русские законы!
Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.
Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.
Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.
Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.
— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!
Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.
— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.
Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.
— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.
Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.
* * *
На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.
Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.
— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?
— А как иначе, Кроу?
— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.
Сукин ожил мгновенно.
— Ядро возьмёт?
— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.
Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.
— Слушайте-ка, Иван Кузьмич. Мы же можем деревянных карронад наделать побольше и Фрейзера пугануть, если что… Против больших батарей тот не полезет!
— Против больших не полезет, — согласился Сукин. — Только сперва одну настоящую сделаем и проверим, а то как бы нам самих себя не обмануть.
На том и порешили. Барлоу выбрал сухую лиственничную колоду, рассверлил канал, посадил шесть обручей горячей ковки и намотал поверх столько мокрой верёвки, что орудие стало похоже на забинтованный палец. Высохнув, она дополнительно обжала ствол, после чего её добротно просмолили.
Испытывали с пыжом, на трети заряда, укрывшись за штабелем брёвен. Бабахнуло знатно, дыма вышло на целую роту, однако ствол уцелел. Кроу подошёл, потрогал его ладонью и объявил, что во второй раз стрелять не советует, но один выстрел орудие выдержало.
Пушку поставили на бату к Сукину, а Кроу пошёл при ней.
* * *
Вышли двенадцатого на рассвете.
Акаитчо со своими ушёл лесом ещё за двое суток до нас, налегке, и передал через гонца одно слово: «Идём». Полторы сотни атна возвращались домой, собираясь по дороге напомнить о себе. Вдоль берега двигались «Елисавета» под командой Сукина и три канонерские баты с фальконетами. «Нева» и «Юнона» остались на рейде готовиться к Калифорнии; Лисянский проводил нас с палубы, заложив руки за спину.
Смешанная лесная партия разместилась на двух больших батах: Уралов с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, семеро из бывших союзников Котлеана, десяток охотников Кетля, Тыгак и шесть собак. Черныш лежал у моих ног и всю дорогу дрожал от нетерпения. Англичане сидели на вёслах и служили при фальконетах, Кроу — при своей замотанной верёвкой колоде.
Резанов остался на «Елисавете», взяв с собой подзорную трубу, два мешка для образцов и лично выпрошенный у Барлоу молоток.
К полудню от становищ враждебных тлинкитов потянулся дым: жгли то, что не могли унести. Драться с полутора сотнями атна никто не собирался. Роды выводили семьи к берегу и спускали баты.
Тут Сукин их и встретил. Из дальнего устья вышли