Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Когда она ставила последний клинышек, я заметил, что сам улыбаюсь. Не для клиента, вполне искренне.

Потом я нагнулся за прилавок, набрал код, два оборота, и открыл Нижний ящик.

Синяя подсветка легла на фанерный ящичек. Я вынул его, поставил на прилавок, снял крышку. Табак в банке блеснул смолой. От бутыли с маслом потянуло приторным. Холщовый свёрток дохнул холодом так, что у меня заныли пальцы.

Я не стал его разворачивать, только проверил, что печать цела.

— Три единицы, — сказал я. — Прошу проверить и расписаться в получении. Вот здесь, на терминале, стилусом.

Терминал высветил: [ВОЗВРАТ С БАЛАНСА ХРАНЕНИЯ. ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ] и поле для подписи.

Каруми провела костяным стилусом по экрану, и зелёные буквы сложились в строчку клинописи, которую терминал принял без вопросов. Я бы на его месте тоже не спорил.

Эрранти подошла, забрала ящик одной рукой, как берут буханку хлеба, и сунула под мышку. Дерево под её локтем чуть потемнело.

— Табак не курите рядом с ящиком, — сказал я. — Он там подкоптится.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Ты всё ещё дышишь, продавец.

— Пока да.

— Удивительно.

И это было, кажется, самое мирное, что она произнесла за ночь.

Я ожидал, что они останутся до утра. И уже прикидывал, где их разместить. Выходило, что нигде: Эрранти прожжёт любой стул, а Каруми не сядет ни на что, что стоит дешевле её браслета.

Но Каруми встала сама.

— Мы покидаем Приют, кассир. До рассвета не задержимся.

— Терминал зафиксирует ранний выход. Вы уверены?

— Мы получили то, зачем пришли. Остальное у нас есть дома. — Она подобрала шлейф. — В том числе сестра, которая через десять минут начнёт скучать, и это дорого обойдётся твоему холодильнику.

Эрранти, проходя мимо угла с батареей, остановилась.

Фина подняла голову. Эрранти стояла над ней, двести семьдесят сантиметров с платформой, и смотрела сверху вниз, молча, без выражения. Так долго, что я положил руку на тумблер прожектора под прилавком… хотя толку в этом не было.

Фина не отвела глаз. Она не умела иначе.

Потом Эрранти ухмыльнулась. Коротко, одним углом рта, как в самом начале, но на этот раз без злобы.

— Хватка хорошая, — сказала она. — Держишь, как надо. Не дёргаешь.

Фина захлопала глазами. Растерянно, часто, как человек, которому только что сказали что-то на незнакомом языке и ждут ответа. Потом посмотрела на меня, не зная, что с этим делать. Я чуть кивнул: нормально, это похвала, просто сиди. Она кивнула тоже и снова уставилась на свой рукав.

Каруми у двери притормозила и вернулась ко мне.

— Для поддержания деловых связей, — сказала она и протянула мне визитку.

Обычную, плотную, кремового цвета, с тиснением, где золотом было выбито имя и номер. Московский, с восьмёркой.

Я взял. Её пальцы задержались на картоне на полсекунды дольше, чем нужно, и коснулись моих. Они были прохладные, с металлическим привкусом на коже, какой бывает, если долго держать в ладони монету.

Стоп… откуда я знаю про металлический привкус? Я же не… кхм… ладно, не важно.

— Звоните, — сказала она с мягкой улыбкой. — Не только по долгам.

— Обязательно, — сказал я и, что меня самого удивило, не соврал.

Эта Каруми умела торговаться. Она видела лишний ноль с другой стороны прилавка и не обиделась, когда его увидел я. С ней было легко, как бывает легко с человеком, который считает в той же системе, что и ты. Пусть даже у него эта система старше Хаммурапи.

Жабо-бухгалтер внутри меня смотрел ей вслед с чувством, которое я с трудом опознал как симпатию, и это пугало сильнее, чем гнев Эрранти.

Дверь закрылась. Я задвинул засовы, все три, и прислушался. Цокот набоек и тяжёлые шаги с вибрацией медленно удалялись…

У кареты туман расступился сам. Эрранти забросила ящик внутрь, не глядя, и он приземлился на бархатное сиденье с мягким стуком. Каруми поднялась по ступеньке, подобрала шлейф и уже из полумрака, с рассеянной улыбкой, которую сестра не видела, сказала:

— Какая у него милая жабка…

Эрранти, занёсшая ногу на ступень, остановилась.

— Какая, к Эрре, жаба? Там был кот. И тупая башка в банке. Больше никакой живности я не видела, а я смотрела.

— Не живность… Неважно. — Каруми махнула рукой, браслеты звякнули в темноте. — Садись.

Эрранти села. Карета просела под ней на ладонь. Кости в упряжке стукнули друг о друга, и колёса оторвались от асфальта.

— Шамхат тебя убьёт, — сказала Эрранти, глядя в чёрную шторку. — Когда узнает.

— Шамхат убьёт меня в любом случае, рано или поздно, за что-нибудь. А так хотя бы будет за что.

— А жабка?

— Отстань от жабки.

Эрранти ухмыльнулась и устроила ящик между колен. Правая нога у неё в этот момент тихо, коротко, заныла под кожей, но она не обратила внимания.

Я сел за кассу.

Чипсы лежали на полу, тушёнка стояла на прилавке, зажигалки на среднем ярусе оплавились в один пластмассовый ком.

В притолоке была вмятина, с которой капала краска. Стекло холодильника с молочкой держалось на честном слове и трещине.

Фина уже встала и, напевая, собирала чипсы с пола, пачка за пачкой, в идеальную стопку, этикетками наружу. Лера молча подметала ошметки обгоревшей ткани. Котя вылез из-под прилавка и лёг на тёплое пятно на линолеуме, там, где стояла Эрранти, и, кажется, остался доволен.

Я положил визитку рядом с клавиатурой. Потом выдвинул верхний ящик кассы и положил туда червонец, который Каруми оставила на прилавке, не забрав. Терминал мигнул: [ДЕПОЗИТ ПРИНЯТ. ПОГАШЕНИЕ ШТРАФНЫХ САНКЦИЙ: АВТОМАТИЧЕСКОЕ].

И стал думать.

Директор сказал в чате в двадцать три ноль-ноль: никаких отгрузок, не отпускать, не пробивать. Я ничего из этого списка не сделал. Но Директор сказал ещё кое-что, вторым сообщением, которое я тоже прекрасно помнил: «Если придут спрашивать, вообще не разговаривай на тему товара. Техработы, перебои с поставками, на складе пусто. Отмахивайся».

А я не отмахнулся. Приложил линейку к векселю и сел торговаться.

Да, это не Правило, а просто устный