Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Йоу, сменщик! — рявкнуло в динамике. Голос пришёл сдвоенным, второй слой отставал от первого на четверть секунды. Но сейчас к этому добавилось металлическое эхо, как из ванной, обложенной кафелем. — Живой? Чё молчишь? Не скисли там без папы?

Фоном за голосом Сергуньки шипело что-то большое и паровое, со свистом, с давлением. Булькало ровно и густо, как в аквариуме. Поверх этого клацало… кажется, зубы о леденец, монотонно, в такт бульканью. И женский голос, усталый, донесся: «Серёжа, не крути ключицу. У тебя титан ещё не схватился».

Зая, понял я. Он у себя в мастерской… или лаборатории? Его там чинят после Фины.

— Живой, — сказал я. — Пока.

— Красава. Твоя Швабра, кстати, вложилась от души. У меня до сих пор лопатка в трусах вибрирует. Зая говорит, это нормально, титановая пластина с остаточным зарядом ищет гармонику. Ты её корми получше, у неё явно дефицит белка, она от нехватки белка так и лупит.

Я посмотрел на Фину, а Фина глядела на телефон. Рукав моей толстовки на ней тлел, вверх шла струйка дыма с запахом палёной синтетики.

— Серёг, — сказал я вполголоса, — не до шуток. Я тут встрял между двух очень горячих женщин. Буквально. Одна фосфором плюётся, у второй хватка, как у тисков с завода ЗИЛ.

Эрранти моргнула. Фина наклонила голову в другую сторону.

В трубке грохнул смех, в два слоя с отставанием, так что получилось почти хоровое исполнение.

— Опачки! Тройничок по акции? Сменщик, растёшь! Я так и знал, что в тебе есть стержень! Ты, главное, предохраняйся, у тебя в Нижнем ящике аномальные изделия как раз под это дело должны быть. Скажи Терминалу, он тебе их по себестоимости пробьёт, лайфхак от Влада, он мне лично подарил!

Лера за моей спиной издала короткий звук, что-то между «кх-х-х» и «м-м-м». Я не оборачивался, но откуда-то знал, что у неё покраснели скулы, у неё они краснеют первыми.

Остальные не отреагировали вообще. Каруми продолжала смотреть на мой телефон, как на актив с неясной ликвидностью, а Эрранти, кажется, не поняла, о чём речь. Или поняла и сочла ниже собственного достоинства.

— Серёг, — сказал я. — Серьёзно.

— Погоди. — Он замолчал. В трубке стало слышно, как он втягивает носом воздух, долго, с присвистом, как собака у двери. — Погоди, погоди. Я чё-то чую. Жжёной резиной тянет. И дешёвым пафосом. Так пахнет только одна…

— Ты чуешь, — медленно переспросил я. — Через телефон.

— Там чё, у тя эта осадная кобыла в латексе объявилась? — Он не слушал, Сергунька явно завёлся, голос пошёл выше. — Сменщик, передай ей от меня, что её правая туфля до сих пор висит у меня в вип-комнате как трофей. На стене, над диваном, с подсветкой. Я из неё держалку для катаны хочу сделать, у неё каблук как раз под гарду! Скажи ей, пусть не обижается, это честь, не каждую туфлю я на стену вешаю, у меня там только…

Латекс на руке Эрранти загудел.

Не вспыхнул, а именно загудел, низко, нарастая, как турбина, которую раскручивают на стоянке. Оранжевое пятно под резиной налилось белым, зрачки-спирали потонули в сплошной черноте.

Жар ударил по лицу так, что заслезились глаза. Банка с Толиком на полке звякнула и опять поехала ближе к краю, и Толик заорал что-то про давление в салоне.

Я зажал динамик ладонью и зашипел в микрофон:

— Серёга, заткнись. Связь плохая. Помехи от ТЭЦ. Ты пропадаешь.

— Чё? Какая ТЭЦ, у меня четыре палки…

— ТЭЦ, говорю, трансформатор рядом, не слышу тебя, не слышу. — Я повернулся так, чтобы закрыть собой телефон от Эрранти, хотя толку от этого было как от шторки в ванной. — Ты по делу звонил или про туфли?

Гудение в перчатках чуть ослабло. Не ушло, нет, но перестало расти. Эрранти, не отводя чёрных глаз от Фины, медленно выдохнула через нос. На выдохе я увидел, как край ценника на полке с жвачкой побурел и свернулся.

В трубке зашуршало, и голос Сергуньки вдруг стал деловым. Шутовство слетело, остался лишь человек, который помнит Москву без метро.

— Квас, — сказал он. — В три тридцать три принял?

— Принял.

— По часам?

— По дедовским. Секунда в секунду.

— Тень не хрипела? Хорошо себя ведёт?

Я глянул на пол. Тень лежала у ног, подрагивая от двух источников света, и повторяла меня честно.

— Ровно.

— Красава. — В трубке клацнул леденец, и Зая что-то сказала про винты. — До понедельника дотянешь, а там я подтянусь. Если Зая мне позвоночник соберёт в правильном порядке, а не как в прошлый раз. Покажу пару фокусов со списанием неустоек, тебе пригодится, судя по тому, кто у тебя сейчас в зале. — Пауза, бульканье. — Кстати. На этом этапе иногда интересный эффект проявляется. У тебя в голове не оказываются вещи, которые ты знать вроде не должен?

Я не понял вопроса и так ему и сказал.

— Не понял… какие еще вещи?

— Ну смотри. Ты про какое-то событие знаешь, обычное, видел его или слышал. А потом вспоминаешь про него подробности, которых по факту знать не можешь. Как будто кто-то дописал тебе в память мелким шрифтом. Не было такого?

— Э-э, — сказал я. — Вроде нет.

— Точно? Обычно так бывает у тех, кто квас усваивает особенно хорошо. Печень берёт больше, чем положено, и организм начинает добирать информацию с окружения, как губка. Безобидно, но лучше знать заранее. Подумай.

Мда… Я стоял с телефоном у уха, в пяти сантиметрах от кулака, в котором гудел трансформатор, и честно перебирал последние дни. Дверь в три тридцать три мне Домовой подсказал, терминал перезагружается, это я знал. Про конвенцию я не знал ничего, Каруми сама её произнесла. Про туфлю я узнал только что.

Потом мой взгляд съехал ниже, на бедро Эрранти, туда, где под армированной тканью штанины ничего не было видно, и я понял, что знаю: там золотая нить. Двадцать локтей. Шамхат шила. Нить иногда болит чужой болью, и тогда Эрранти прихрамывает на правую, потому что с правой были какие-то проблемы, когда Сергунька порубил Эрранти катаной….

Спина покрылась холодным