Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв
— Но я часто недоволен своей работой, — сказал Малявин, — чувствую, надо лучше, чего-то не хватает, а чего — не знаю. И спросить не у кого. Учиться бы…
Отец Гавриил пригубил вино и сказал:
— Хорошие слова произнес ты, Филипп. Мучайся, дерзай, потому что успокоение в работе пагубно. И верь в себя. Но не давай гордыне овладеть твоими помыслами. Большого художника отличают высокие мысли и благородство побуждений. Всем сердцем желаю тебе этого…
Отец Гавриил продолжал:
— Я не завистлив, Филипп. Твоя работа радует меня. А другие завидуют, ехидничают, злобствуют, пакостят… Кое-кто из богомазов пыжится писать, как ты. Пустое. Нет таланта и не будет. Научиться этому нельзя. Нет! Кто бы не хотел писать, как писал божественный Рафаэль? Видно, я отягощен вином, начинаю кощунствовать… Учиться бы тебе, учиться, Филипп. А у кого? Где? На какие средства? Неужели господь, вдохнувший в тебя жизнь и отметивший ее даром живописца, не укажет тебе путь к свету? Вот и я, многогрешный, стал бога гневить… Отдохновение мне потребно… поспать часок-другой…
Отец Гавриил встал из-за стола.
Малявин попрощался и вышел из кельи.
* * *«Учиться!» — вот слово, не дававшее покоя Филиппу. Работа в художественной мастерской стала все больше и больше тяготить его. Иконы, иконы, иконы. Косые взгляды монахов-богомазов. А тут еще долгие богослужения, исповедания, скромная трапеза. Как хорошо вырваться хоть на час из монастырских стен, побродить по берегу моря, полюбоваться природой, увидеть всю гору, усеянную монастырями. На горе Афон было шестнадцать греческих, два болгарских, молдаванский и один русский монастырь, а также несколько скитов.
Камень и зелень. Ступеньки к голубому южному морю.
Малявин с альбомом проходил мимо стройных кипарисов, пышных каштанов, апельсиновых и лимонных деревьев. Он любил стоять на берегу моря, наблюдать игру цвета и света, слушать вечную музыку волн.
Рука его так и тянулась к карандашу или к кисти. И здесь, на сверкающем берегу моря, он находил наслаждение в труде, всегда вдохновенном и напряженном. Учился Малявин мастерству художника у природы, восхищенный ею. Она, природа, пока была единственным, верным и мудрым его учителем.
* * *В декабре 1891 года произошло событие, круто изменившее жизнь Малявина.
Скульптор Беклемишев, путешествуя за границей, приехал на Афон, чтобы осмотреть архитектуру, скульптуру и живопись монастырей и церквей.
В середине дня он оказался в русском монастыре святого Пантелеймона. Представившись настоятелю и отдохнув с дороги, Владимир Александрович пошел в художественную мастерскую, чтобы взять провожатого для осмотра церквей. Отец Гавриил, увидев незнакомого человека лет тридцати, с небольшой бородкой, познакомился с ним и предложил свои услуги. Они вдвоем отправились осматривать настенную живопись и иконы церквей. Отец Гавриил прежде всего показал гостю живопись иконописцев художественной мастерской во вновь построенной монастырской церкви. Скульптор равнодушно переходил от одной работы к другой, и отец Гавриил молча следовал за ним. Вдруг Владимир Александрович вздрогнул и остановился перед изображением святого. Поднял голову и отец Гавриил.
— Это… Кто это написал? — спросил изумленный скульптор.
— Сей образ — работа моего духовного сына Филиппа Малявина, — услышал он в ответ.
— А есть ли еще другие его работы?
— Да, есть: иконы, этюды, рисунки…
— Этюды и рисунки? Я хотел бы увидеть их.
— Сейчас, сейчас, — заторопился отец Гавриил, — я скоро вернусь. Осмотр вами церкви не окончен, а здесь есть и другие творения Малявина…
В художественной мастерской отец Гавриил, волнуясь, попросил у Малявина все его этюды и рисунки.
— Кому они нужны? Что случилось? — спросил Филипп.
Недоумевающий Малявин ждал недолго. Опять появился отец Гавриил и объяснил, что с ним, Филиппом, желает познакомиться известный скульптор Беклемишев.
Наступила очередь волноваться Малявину. Владимир Александрович протянул ему руку и дружески пригласил на прогулку. Филиппу стало легче и спокойней. Беклемишев расспрашивал его обо всем: откуда он, кто его родители, где и чему учился…
Филипп понял, что столичный скульптор заинтересовался его работами, и он почти онемел, услышав вопрос:
— А хотели бы вы учиться в Академии художеств?
— Я… мне… в Академию? — лепетал Филипп.
— Да, есть у вас желание учиться в императорской Академии художеств в Петербурге?
— Хочу, хочу учиться! — торопливо ответил Филипп, словно боясь, что такой вопрос больше никогда не повторится. И снова сомнения, снова слова отчаяния:
— Но ведь там, в Академии, богатые учатся, а я…
— Бывают исключения из правил. Главное — ваше желание. Все остальное я попробую уладить. Прямо скажу: у вас большой талант живописца. Вне всякого сомнения. И, как мне говорил отец Гавриил, вы трудолюбивы, а это непременное условие для развития таланта. Особенно замечательным показался мне ваш этюд «Море». В нем и рисунок и перспектива волн изумительно верны, а краски правдивы и чисты.
— Я подарю его вам. Мне будет приятно это.
— Спасибо. Чудесный этюд. Теперь вот что… — Беклемишев достал записную книжку, написал несколько строчек, вырвал листок и протянул Малявину: — Вот вам мой петербургский адрес. В феврале следующего года я вернусь в Петербург, а в марте буду ждать вашего приезда.
— Но как это… я ничего не понимаю, — совсем смутился Малявин.
— Позвольте мне взять все хлопоты на себя. Делайте больше рисунков и этюдов, они пригодятся при сдаче экзамена в Академию.
Счастливый Филипп в тот же вечер пришел в келью отца Гавриила. Радостным разговорам не было конца.
— Бог внял моим молитвам, Филипп, — говорил отец Гавриил, — скульптор Беклемишев — это… это же ангел-спаситель, сошедший на землю. Я радуюсь вместе с тобой, сын мой. Будем ждать дальнейших добрых вестей, Филипп. Надо только набраться терпения.
* * *До весны 1892 года Малявин был как во сне. Верилось и не верилось: он будет жить в Петербурге, учиться в Академии художеств! Ему снились огромные залы и почтенной наружности профессора, читавшие лекции по истории искусств. А чаще всего он видел себя за мольбертом среди учеников Академии, между которыми ходили обучавшие