Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв
Много жутких рассказов слышал Филипп о солдатской службе и думал о ней со страхом. Может быть, монастырское начальство посодействует освобождению от солдатчины? Ведь не один год он обогащает монастырь своими иконами. Монастырю, конечно, невыгодно терять дарового работника. Так думал Филипп.
Мечтая о поездке на родину, он на всякий случай готовил краски и кисти, бумагу и картон.
* * *В апреле 1890 года артель художников, в которой находился Малявин, занималась художественными работами внутри одной из-церквей монастыря.
Филипп расписывал своды на огромной высоте под самым куполом церкви. В обеденное время он последним сошел с лесов и отправился в трапезную. Наскоро поев, он поднялся по лесам на самый верх, но не сделал и двух шагов по своему рабочему мостику, как тот заскрипел и затрещал. Ловкий, сильный юноша одним махом очутился на соседних подмостках, но расстояние оказалось большое, и Филипп чуть не сорвался с лесов. А мостик, с которого он прыгнул, с шумом рухнул вниз и от удара о каменный пол разлетелся на куски.
Малявин был в недоумении: до обеда мостик держался прочно и вдруг… Он осмотрел стойки, державшие мостик, и увидел, что они были подпилены. Юноша понял, что монахи-богомазы мстили ему, они не могли примириться с тем, что какой-то деревенский парень затмил их былую славу.
Спустившись с лесов, Малявин поднял с пола свою скуфейку, упавшую с головы во время прыжка, и вышел из церкви, чтобы побродить на свежем воздухе и успокоиться. Его, взволнованного и бледного, увидел отец Гавриил.
— Что с тобою, сын мой? — спросил он с живым участием.
Филипп сбивчиво рассказал ему о происшествии.
— Уходить, уходить надо от душегубцев! — произнес в гневе отец Гавриил и быстрыми шагами, так что за ним едва поспевал Малявин, направился к дому настоятеля.
Филипп ждал его у входа в здание. Вскоре Гавриил вышел к нему.
— Слава богу, ты опять переведен в мастерскую под мое покровительство. Никакому супостату не дам тебя в обиду. Ты доволен ли, сын мой?
— Спасибо, спасибо, отец Гавриил, — ответил обрадованный Малявин.
* * *Летом 1891 года Филиппа Малявина вызвали к секретарю настоятеля монастыря.
— Прочти, брат Филипп, документ и распишись в получении оного, — сказал молодой монах, протягивая бумагу. У Малявина забилось сердце: это было предписание бузулукского воинского начальника. Вызов на родину, к родным, в Казанку!
— А это, — подал пакет секретарь, — надлежит передать воинскому начальнику, не вскрывая. «Должно быть, ходатайство об освобождении от призыва на военную службу», — подумал Филипп, но спросить не решился.
Секретарь направил Малявина к казначею, и в тот же день Филипп получил необходимые для поездки предусмотренные монастырским уставом скудные средства.
Филипп показал отцу Гавриилу пакет и высказал свои предположения о его содержании.
— Конечно, монастырь не желает терять своего лучшего иконописца, но, сын мой, если представится к тому возможность, постарайся войти в доверие к воинскому начальнику, расположить его к себе. Именно от него зависит твоя дальнейшая судьба.
Отец Гавриил, уроженец средней полосы России, просил Филиппа передать поклон родным полям и селениям, что встретятся на пути.
В течение пяти суток Филипп с нетерпением ждал парохода, чтобы выехать на родину. Он почти перестал спать. Волновала предстоящая встреча с матерью и отцом, братишкой и сестренками, которых он не видел, казалось, не шесть лет, а целую вечность. А друг Иван Панин? Каков он теперь? Что с ним? Думалось о многих жителях села Казанки, молодых и старых, о тяжелой крестьянской жизни. Виделись родные поля и леса.
Наконец к афонской пристани причалил пароход, шедший курсом на Одессу.
На пристани толпилось много монахов. Был среди них и Малявин. Он старался в числе первых попасть на пароход. Вскоре началась посадка, а когда пассажиры заполнили палубы, протяжный гудок возвестил о выходе корабля в море. Монахи, а с ними и Малявин, одетый тоже по-монашески, сняли свои скуфейки и, крестясь, бормотали: «Господи, благослови… помилуй нас».
Пароход, как живой, тяжко дышал паром и с шумом хлопал лопастями колес о синюю воду, вспенивая ее.
* * *На железнодорожную станцию Погромную Филипп приехал ранним июльским утром.
Все вокруг было, как и шесть лет назад, когда он покидал ее. Малявин нанял извозчика до Казанки. Понурая серая лошадка мелкой рысцой тянула скрипевшую телегу. Возница, седой старичок, всю дорогу что-то шептал. Филипп удобно уселся в телеге на охапке соломы и, привалясь к мешку с небогатыми пожитками, взволнованный смотрел на родные поля, синь лесов да березки, которые особенно радовали взгляд. Все выше поднималось жаркое солнце. Шла страдная пора — уборка хлеба. Мужики в холщовых рубахах, бабы в светлых кофтах, паневах и белых платках косили и жали рожь. «Вот он где, настоящий народ», — думал Филипп, глядя на пропитанные потом рубахи и загорелые лица крестьян.
К обеду въехали в Орловский конец родного села, и Филипп увидел еще более покосившийся милый домишко.
— Сюда, к этому дому, — сказал он.
Возница протер сонные глаза и спросил:
— Что? Куда?
— Вот сюда, сюда! — показал Малявин на их избу.
Наконец лошадка уперлась головой и оглоблями в старые ворота.
Соседи, завидев подводу, подъехавшую к дому Андрея Ивановича, сразу догадались, кто вернулся.
Ребятишки, а за ними и бабы бежали к подводе, накрываясь на ходу платками.
Андрей Иванович сидел в это время со своей большой семьей за обеденным столом.
Первой обернулась на шум и посмотрела в окно Домна Климовна.
— Батюшки, Филипп приехал! — вскрикнула она.
Все сидевшие за столом вскочили и, едва не сбивая друг друга, выбежали по двор.
Домна Климовна первая бросилась к сыну, обняла и, целуя, от