Детство и юность Малявина - Иван Филиппович Москалёв

Осталась довольной им и Анна Петровна, убедившись, что молодой человек вполне соответствовал ее высоким требованиям.

Беклемишев терпеливо отучал Малявина от монастырских привычек, уделял большое внимание общему образованию, приобщал к миру художников.

Скоро в квартире Беклемишева поселился еще один юноша — Богатырев. Совместное обучение пошло действительно интересней и успешней.

По вечерам, когда собирались гости, Малявин много рисовал и все чаще вступал в беседы с интересовавшими его людьми.

— Поразительно, — признавался астроном Гонский Беклемишеву, — какой большой природный ум у этого юноши, как он жадно тянется ко всему, что имеет отношение к искусству и науке! Не однажды удивлял он меня своими смелыми и верными выводами в астрономии. Во всем талантлив, во всем.

С наступлением тепла Филиппа потянуло домой. Владимир Александрович постоянно говорил:

— Делайте больше этюдов, рисуйте. Впереди экзамены. Академия это своего рода крепость. Ваши работы будут теми осадными орудиями, с помощью которых мы должны взять ее штурмом.

В глазах учителя Филипп увидел задорные искорки.

— Поезжайте домой. Там поработаете. Нечего киснуть в хмуром Петербурге в такое благодатное время. Я дам вам денег на дорогу. Сочтемся когда-нибудь.

Филипп все в той же монашеской одежде собрался в путь.

…И снова он в кругу семьи. На столе возвышается огромная миска щей. Брат, сестры, отец и мать — едят молча, сосредоточенно. Отец, русый, с раздвоенной бородой, ударяет ложкой по краю миски: можно брать мясо. Потом каждый облизывает свою ложку. Подается лапша, затем яичница, блинчики…

Приезд сына совпал с праздничным днем, когда едят сытно, не работают, и отец непременно ложится отдыхать. А постаревшая мать, как прежде ловкая, возится у печи, убирает со стола, наводит порядок на лавках. Мавруша и Шура, совсем взрослые девушки, приглаживают волосы, накрываются платками и уходят на улицу.

Шустрый Гаврик первым убежал к друзьям. Вышел из дома и Филипп.

Каждое утро мать встает раньше всех кормить скотину, доить корову, топить печь. Впрочем, всем хватает работы. Но Филипп знает: теперь его будут оберегать от домашних дел — ведь он, как считают родные, пойдет по ученой части и крестьянский труд не для него.

Раздаются удары колокола, и юноше вспоминается детство, когда за колокольным звоном чудилась другая, далекая, сказочная жизнь. Тогда еще были живы дед и бабка, а он, их внук, рисовал что-то мелом на полу…

К Филиппу подошел Егор Михайлович Полухин. Когда они шесть лет назад собирали подаянием деньги для поездки на Афон, дед был бодрей и казался выше. Теперь худой, с поредевшей седой бородкой, он выглядел очень старым, лишь по-прежнему живо светились его глаза.

— Увидел тебя, Филипп, превозмог хворость, пришел, — сказал он.

Оба сели на скамейку.

— Спасибо, Егор Михайлович, — ответил Малявин, чувствуя смущение оттого, что дед, а не он первым пришел к нему.

— Ну поведай мне про жизнь монастырскую.

— Я уже расстался с нею, — и Филипп рассказал о своей жизни в Петербурге и предстоящем поступлении в Академию художеств.

— Так… — задумался Егор Михайлович. — Значит, в императорское учебное заведение решил пойти, где дворяне, говоришь, учатся? Молодец, Филипп! Академия! Это, знаешь ли, для нас, мужиков, честь, гордость: свой, крестьянский сын на высоту какую подняться хочет!

— Может, еще не сдам экзамен, Егор Михайлович.

— Надо сдать! Всенепременно! — строго сказал тот. — К тому же мы, земляки твои, как-нибудь и в этом деле тебе поможем.

— Тут уж мужики ничего сделать не могут.

— Молчи. Вот приходи завтра на сход. Послушай нас.

…На следующий день около дома старосты собралась толпа крестьян. Филипп находился рядом с крыльцом, куда вышел староста Голев в сопровождении писаря.

Голев, широкоплечий коренастый мужик, заговорил охрипшим голосом, перечисляя неотложные вопросы, требующие решения сельского схода. Сначала решался вопрос о недоимках, потом о помощи погорельцам, об устройстве колодца…

Склонившийся над бумагой худощавый писарь Алексей Дронский старательно писал.

Староста уже собрался окончить сход, но в это время на крыльцо, стуча палкой, поднялся Егор Михайлович. Народ шумел, обсуждая свои нужды и несчастья.

— Миряне! — крикнул Полухин и вскинул вверх палку. Толпа стала затихать. — Обсудим еще одно доброе дело. Чести нашей касается…

— Не тяни!

— Выкладывай!

Егор Михайлович принялся объяснять, что их односельчанин Филипп Малявин хочет учиться в Петербурге, для чего надо выдать ему документ надлежащей формы от имени крестьян. Иначе пробиться крестьянскому сыну через толпу дворян не то что трудно, а просто невозможно.

— С монастырем у него как? — раздался голос.

— Убёг, — кратко пояснил Егор Михайлович.

— Чего ж он тогда в монашьей хламиде путается?

— А за какие такие шиши ему одежу и обужу справить? — сердито спросил Егор Михайлович.

— Отца его надо послушать. Желает ли он?

— Пусть Андрей Иванович скажет, его послушаем.

Филипп увидел, как расступилась толпа перед его отцом. Старший Малявин поднялся на крыльцо, высокий, сильный, склонился в низком поклоне. Выпрямился, сказал:

— Земно кланяюсь вам, мужики. Прошу дать моему сыну Филиппу свой приговор для поступления в учебное заведение по науке живописи…

— Это кем же он станет потом? Енералом? — полюбопытствовал кто-то.

— Будет он ученым художником, — объяснил Егор Михайлович.

— Ученый? Из крестьянского люда? Чудно…

— Не могет быть. Школа-то какая?

— Академия художеств, — сказал Андрей Иванович.

— Академия! Что это?

— Пиши: согласны все как есть! — крикнул один из мужиков, приближаясь к писарю.

Документ под названием «Временный увольнительный приговор для поступления в учебное заведение по науке живописи» был написан и зачитан писарем. Мужики дружно одобрили его криками и шумом. Документ удостоверили 169 крестьян, из которых грамотными оказались лишь семь мужиков, а за остальных по просьбе собравшихся расписался Алексей Дронский.

«Приговор» был вручен Андрею Ивановичу Малявину.

Филипп был взволнован. Чувство глубокой любви и благодарности к своим