Кабальеро - Виктор Коллингвуд
Настала и моя очередь вспомнить молодость. Хоть целиком её при дамах лучше и не вспоминать, но кое-что оттуда вполне годилось для семейного праздника. Архипыч, увидев у меня в руках три деревянные чашечки, схватился за кошель, как за сердце.
— Даже не думайте, батюшка. Люди бедные.
— Я не на деньги.
— Вы всегда поначалу не на деньги.
Знает старик хозяина! Пришлось объявить во всеуслышание, что представление даётся единственно для просвещения публики, и что учёные в Европе зовут этот фокус упражнением для глаз. В моё время забава звалась попроще и устраивалась на перевёрнутом ящике у вокзала, а глаза после неё обычно упражнял пострадавший, отыскивая обидчика по всей площади.
Показал шарик, накрыл чашкой, медленно поменял чашки местами. Первый промышленный угадал. Второй тоже. К третьему заходу вокруг стояло полсотни человек, и каждый считал соседа слепым дураком. Тогда руки пошли быстрее.
— Под средней! — крикнули разом с трёх сторон.
Средняя оказалась пуста. Подняли крайние — пусто и там. Толпа загудела, меня потребовали обыскать, кто-то предложил проверить рукава. Шарик сыскался у Баранова за ухом, хотя Александр Андреевич стоял в двух шагах и глаз с игры не сводил.
— Мошенник! — заключил он с уважением.
— Учитесь, Александр Андреевич! С этим ремеслом нигде не пропадёшь: ни в Петербурге, ни у дикарей.
— Оно и видно, что не пропали.
Моана поглядела на мои руки, потом мне в лицо и на следующем заходе безошибочно ткнула в нужную чашку.
— Подглядывала!
— Федя смеяться, когда прятать, — объяснила она Тее.
Вот и работай после этого с семьёй. В любом приличном притоне за такую наводку бьют канделябром, а тут изволь улыбаться и говорить, что жена умница! После такого разоблачения играть стало невозможно; чашки я убрал, пока просвещённая публика не начала предлагать настоящие ставки, и всех позвали к столам.
Еды на первый взгляд наставили столько, что Кусков зря себе портил праздник. На досках лежали пласты белухи и китовины, тёмная сивучатина, жирная нерпа, оленина, жаркое из птицы, добытой специально к воскресенью. Рыбу подали солёную, копчёную, варёную и печённую в углях; рядом горками стояла икра сельди, а в плошках поменьше — красная икра с реки Медной. Дымились рисовая и кукурузная каши, поблёскивали мочёная клюква и толчёная ягода с мёдом.
Хлеба на всех не хватило: несколько малых караваев порезали ломтями такой толщины, что сквозь них можно было смотреть на солнце.
Архипыч усадил жён на скамью, подоткнул шкуры и принёс обеим по миске лучшей оленины. Женщины поглядели на угощение безо всякой благодарности.
— Хочу кокос, — объявила Моана.
— А где я тебе его возьму?
Она показала рукой на воду. Кокосы имелись за океаном, дорогу туда муж знал, стало быть, вопрос считался решённым.
Тея подумала и показала на Архипыча.
— Архипыч — старый кокос!
Обе захихикали. Старик покраснел и упёр руки в бока.
— Я вам покажу старого кокоса! Я им с утра шкуры таскаю, мяса лучшего отобрал, а они старика честного обзывают!
— Тогда банан! — решила Моана.
— И мне банан, — поддержала Тея и погладила живот. — Ребёнок хотеть.
— Удобно устроились! Сами ни при чём, это всё дети!
Они ещё на свет не показались, а уже выучились требовать через посредников. Моя школа, ничего не скажешь.
Ворча, Архипыч принёс им блюдце засахаренного ягодного варева и по тонкому куску каравая. Моана попробовала, признала замену временно годной и напомнила мне, что банан я им должен.
Тем временем Резанов добрался до деревянной миски, которую все прочие обходили. В ней лежали длинные зелёно-бурые полосы, политые нерпичьим жиром. Николай Петрович подцепил одну вилкой, понюхал, откусил и скривился.
— Что за гадость?
— Это у нас капуста, — ответил Кусков.
Резанов ещё раз заглянул в миску, будто надеялся найти там что-то другое.
— А обыкновенной нет?
— Обыкновенную в июле доели.
— В Петербурге, — сказал Николай Петрович, откладывая вилку. — Свежую капусту подают и в январе. Цветную-с. При дворе на Крещение ставят спаржу и артишоки из оранжерей, лимоны свои и апельсины. Я, не поверите, ел зимой ананас, выращенный в Ропше. Разрезаешь, а от него пар идёт и пахнет летом.
За столом сделалось заметно тише.
— И ведь что обидно, — продолжал он, разохотившись. — К нему подавали телятину белую, молочную, и пулярок с трюфелями, и вина бургонские, а я, дурак, ещё капризничал.
Полюбуйтесь на него: сидит на краю света, жуёт водоросль с нерпичьим жиром и кается в прежних капризах. Быстро же жизнь научила смирению его превосходительство.
— Курицы бы, — мечтательно сказал один из офицеров. — С лапшой.
— Поросёнка с хреном, — отозвался второй.
— Говядины, — сказал Сукин. — Просто кусок варёной говядины. Без нерпичьего жиру.
— Хлебца чёрного, — угрюмо добавил Архипыч. — Чтоб корка хрустела.
— Яичницу…
— Огурца солёного!
— Яблок мочёных, господа, яблок!
Понеслась душа в рай! Через минуту весь стол наперебой поминал блюда, которых на Ситке не водилось и до весны не предвиделось, и даже сивучатина, с утра считавшаяся праздничной, осталась лежать сиротой. Лисянский молча слушал, потом произнёс одно слово — «вина» — и вздохнул так выразительно, что все заслушались.
Кусков не выдержал.
— Можно подумать, я ваш хлеб в море выбросил! Коли нет его, откуда возьму? Хотите курицу — привезите курицу. Хотите свинину — привезите свинью, да корму ей на год. Скот весь на племя, каждая корова у меня на счету!
— Не сердитесь, Иван Александрович, — сказал Резанов. — Стол богатейший.
— Мясо, рыба, мясо, рыба, — пробормотал Кусков, оглядев доски. — Богатейший.
И ведь попал в точку. Оленина отличалась от белухи, нерпа от сивуча, кит от лосося, но после нескольких месяцев такого довольствия человек начинал мечтать уже без затей: о кочане капусты, курином яйце или ломте хлеба толщиной в палец. Несколько сортов икры — а хлеба нет! Обзавидуйся, Европа.
От дальнейших страданий нас спас Горнер: он выбежал на свободное место с большим бумажным змеем, раскрашенным красным, синим и жёлтым, а следом двое матросов разматывали бечеву. Ветер с