Кабальеро - Виктор Коллингвуд
Дети бежали следом всей стаей. Матросы советовали травить ещё, Горнер грозил кулаком каждому, кто тянулся к верёвке, а Кусков спросил у неба, сколько аршин доброй бечевы болтается там без всякой пользы. Ответа он не дождался, и хорошо, а то поплохело бы мужику!
К вечеру, когда стих ветер, Горнер приберёг главный сюрприз. На берег вынесли большой расписной мешок из склеенной бумаги, а под ним поставили малую жаровню. Я распорядился держать эту затею на двух верёвках, принести вёдра с водой и отодвинуть зрителей подальше: город у нас деревянный, и войти в историю человеком, спалившим Русскую Америку воздушным шаром, мне не хотелось. У меня и без того в послужном списке хватает строк, за которые приходится краснеть.
Поначалу мешок висел жалкой складчатой тряпкой. Потом тёплый воздух принялся расправлять бумагу; на ней проступили нарисованные солнца, птицы и звёзды. Оболочка шевельнулась, натянула верёвки и поднялась над берегом.
Толпа дружно ахнула.
Народ стал креститься, бабы оттащили детей, один алеут лёг на землю, пытаясь понять, на чём держится шар. Горнер стоял под своим творением, задрав бороду, и сиял.
— Во Франции на таких люди летать!
— Французу лишь бы шею сломать новым способом! — заметил Лисянский.
Я скромно промолчал. О том, что присутствующий здесь граф уже летал на этакой штуке с французом Гарненом и долетался до дуэли, разноса перед строем и этого самого берега, публике знать было не обязательно. Если разобраться, вся Русская Америка была обязана нынешним праздником воздушному шару.
Монгольфьер подняли на высоту корабельной мачты, подержали и осторожно свели вниз. Когда бумага остыла, люди ещё долго подходили трогать её пальцем.
После шара снова вернулись к еде, а вскоре заиграла музыка. Матросы с «Невы» пытались выдерживать фигуры, знакомые им по Кронштадту, промышленные топали как на деревенской свадьбе, тлинкиты сперва смотрели, посмеиваясь, а после начали повторять движения по-своему, и выходило у них, честно сказать, красивее.
Моана и Тея танцевать не пошли, а усадили меня между собой и по очереди гоняли то за водой, то за ягодой, то узнать, не осталось ли чего сладкого. Граф и кавалергард на посылках — видели бы меня сейчас в полку!
— Порядочный муж при беременных жёнах сидит, — одобрил Архипыч. — А не ногами перед народом дрыгает.
— Порядочный слуга приносит бананы.
— Опять двадцать пять!
Когда совсем стемнело, Лангсдорф велел погасить лишние факелы. На расчищенном месте у воды стояло небольшое колесо на столбе. Учёный сам проверил крепление, отогнал помощников и поднёс огонь к шнуру.
Сначала не происходило ничего. Кусков рядом со мной тяжело вздохнул.
— Полбочонка.
Шнур зашипел, из ступицы брызнули искры, колесо дёрнулось, мгновение подумало и раскрутилось, выбрасывая над чёрной водой сплошной огненный круг, красный с белым. Толпа отхлынула и завыла от восторга, дети завизжали, а офицеры наперебой объясняли всем вокруг, что такие огни устраивают у самого государя императора и при французском дворе, — и Ново-Архангельск, стоя на своём краю земли, минуты две чувствовал себя столицей.
— Этот жук немецкий, вор окаянный, на такое дело у меня полбочонка пороха забрал, — сообщил мне Кусков, не отрывая глаз от колеса. — Ну и что, что подмоченного и он на стрельбу не годится? А как докажешь? Спросить-то могут, как за настоящий!
Лангсдорф услышал и обернулся.
— Он и быть настоящий! Мастер уметь сделайт нормальным!
Вот это я зарубил на память дважды. Подмоченный порох оказался не покойником: знающий человек сумеет вернуть его к жизни, а потому рыжий пленник, умеющий варить зелье, становился нужен мне до зарезу!
Даже без переделки отсыревшая смесь годилась на ракеты и потешные огни, от которых до зажигательных зарядов оставался один шаг. Появится у наших берегов эскадра Фрейзера — устроим ей фейерверк по полной программе, с колесом размером с фок-мачту. Пусть потом в Лондоне рассказывают, как русские встречают дорогих гостей.
Других чудес у учёных не нашлось, и гулянье стало стихать. Детей унесли, бабы собирали посуду, караулы разошлись по местам. У Баранова задержалось одно начальство: Резанов, Лисянский, Сукин, Кусков, пара старших офицеров да Лангсдорф с Горнером, прибиравшие своё хозяйство во дворе. Архипыч подогрел остатки моего пунша и разлил по кружкам.
— Хорошо отпраздновали! — сказал Резанов, вытягивая ноги.
— Хорошо, — согласился Баранов. — Ещё бы кормить так каждый день.
Кусков поглядел на пустые блюда.
— Рыбой да сивучатиной? Этого добра хватит! Только через месяц люди взвоют.
— Уже начинают, — сказал я. — Вы слышали, как стол курицу поминал? Как покойницу. Ещё немного, и по ней панихиду закажут.
— И пить нечего, батюшка граф, — поддержал из угла Архипыч. — Даже нехристи индейские за китайскую косорыловку цену сбивают. Ром им подавай! А того и не осталось почти!
Дожили! Дикари воротят нос от моего пойла, а предложить взамен нечего. В начале девяностых за такую торговую политику могли ив лесок в багажнике вывезти.
Кусков, дорвавшись до разговора о хозяйстве при всём начальстве, немедленно принёс свою книгу. Из записей выходило, что риса и кукурузы на складах пока довольно, только кормить ими предстояло поселение, корабли и артели всю зиму. Муку берегли для больных и родильниц, солонины не хватало, скот оставили на расплод, а овощей до новых поставок не предвиделось.
— Одной рыбой людей не удержишь, — сказал Баранов. — Сюда работников звать надо, семьи перевозить. А чем встречу? Весной опять цинга пойдёт. Лимонов нет, капусты нет.
Резанов покосился на миску с водорослями, доехавшую с нами от стола.
— Капуста есть. Но такую только врагам подавать!
Смех быстро стих. Стали перебирать возможные пути, но ни один не годился. Охотск далёк и ненадёжен: пока муку довезут, половина отсыреет, а вторую съедят по дороге. Кантон даёт рис, чай, ткани и краски, но ни говядины, ни хлеба, ни овощей там не возьмёшь.
Вдобавок китайцы оценивали меха хуже, чем мы рассчитывали: за бобра давали сотню рублей, тогда как в Кяхте цена доходила до двухсот. Шкуры выгоднее было отправлять через Камчатку на Кяхту, однако без них рейс в Китай лишался главного товара, а вместе с ним и смысла везти обратно рис. Собственный хлеб