После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— Федя! — кричу вслед, но поздно.

Слышу, как хлопает входная дверь, радостные возгласы, топот ног. А через минуту в дверях кухни появляется Глеб.

Он в темно-сером свитере, с легкой небритостью и свежим запахом морозного утра. В руках у него огромный букет белых гортензий и пакет с мандаринами.

— Доброе утро, — говорит он, глядя прямо на меня. — А меня вот пригласили.

Я смотрю на него, на букет, на мандарины, на сияющих сыновей за его спиной и понимаю, что не могу злиться. В очередной раз. Эти трое знают, куда бить.

— Проходи, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раз уж пригласили.

Глеб проходит на кухню, ставит цветы на свободный угол стола, пакет с мандаринами — рядом. Оглядывает наши кулинарные “шедевры”, и его лицо расплывается в улыбке.

— Это вы сами? — спрашивает он у мальчишек.

— Ага! — Федя гордо выпячивает грудь. — Мама говорит, очень вкусно.

— Мама права, — Глеб берет с тарелки панкейк, откусывает и закатывает глаза. — Федя, это шедевр.

— А сырники? — не унимается младший.

— И сырники, — послушно пробует Глеб. — Степан, ты молодец. Кофе божественный.

Степан фыркает, но я вижу, как ему приятно. Они с отцом за этот год научились общаться без прежней колючести, и сейчас, глядя на них, я вдруг остро понимаю, как скучала по этой картине. По шумной кухне, наполненной ими тремя.

Мы сидим за столом. Все вчетвером. Как раньше. Дети без умолку болтают, будто стараясь заполнить тишину и напряжение между нами.

Глеб слушает, кивает, задает вопросы. А я просто сижу и наблюдаю.

— Мам, а ты чего молчишь? — вдруг спрашивает Федя. — Тебе нечего спросить у папы?

— Жду, когда он сам расскажет, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Повисает тишина. Даже Федя замолкает, уставившись на меня круглыми глазами. Степан перестает жевать. Глеб замирает с чашкой у губ.

Я смотрю на него, на наших сыновей, на завтрак и понимаю, что мне так хорошо.

— Если человек хочет чем-то поделиться, он рассказывает об этом сам, — поясняю детям.

Федя переглядывается со Степаном, и на их лицах появляется такое довольное выражение, что мне хочется запустить в них салфеткой.

— Тогда, кхм… — прокашливается Степан, запихивая в себя еще один панкейк, — мы это… пойдем упаковывать подарки.

— Мы же… — начинает говорить Федя, но старший его пинает под столом, взглядом кивая на выход. — Ах да! Точно! — поднимается следом. — Не все еще приготовили.

— Мы у себя. Позовешь убирать посуду! — выталкивает брата из кухни.

— Позову, — отвечаю я, прекрасно понимая, что они оставляют нас с Глебом наедине намеренно.

— Ты же понимаешь, что этот завтрак неспроста? — смотрю на бывшего мужа, разрушая повисшее между нами напряжение.

— Да, — улыбается Глеб и не сводит с меня взгляда. — Но я… рад, что они это сделали, — берет салфетку и вытирает губы и руки.

И снова повисает молчание. Я вспыхиваю от его взора. Пульс ускоряется, и я не знаю, куда деть глаза, потому что мне тоже хочется на него смотреть, и в то же время понимаю: меня он рассматривает не просто как бывшую жену, а как женщину… которая ему нравится.

— Чем, кроме работы, ты занимался целый год? — спрашиваю то, что волновало меня все это время, но я боялась думать об этом.

— В плане? Тебе интересно, была ли у меня женщина?

— Или женщины, — сама пугаюсь своей откровенности, но поднимаю на него взор.

— Даже так? — усмехается он, и в его глазах вспыхивает какой-то демонический огонек. — Считаешь, что я пустился во все тяжкие?

— Я вообще ничего не считаю, это не мое дело.

— Тогда бы ты об этом не спрашивала.

Он прав. Конечно, прав. И от этого еще более неловко. Я отвожу взгляд, делаю глоток уже остывшего кофе, лишь бы чем-то занять руки и не смотреть на него.

— Ну а сама? Где твой этот?.. — бросает пренебрежительно, и я вижу, как его потряхивает от злости.

— Мой кто? — тоже начинаю злиться, потому что это не его дело, как и с кем я строила отношения. Если строила вообще…

Сверлим друг друга взглядами, пытаясь выжечь дыру.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь из обиды, задетой гордости и чего-то еще, чему я боюсь дать название.

— Никита — хороший человек, — говорю я ровно. — Он был рядом, когда мне было трудно. И никогда ничего не требовал взамен.

Глеб кривится, будто от зубной боли.

— Я не спрашивал, какой он хороший. Я спросил — где он? Почему не здесь? Не за этим столом?

— Потому что я не пригласила, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза. — Как и тебя, между прочим. Но ты же пришел.

Он молчит, переваривая. Я вижу, как играют желваки на его скулах, как сжимаются пальцы на чашке.

— Значит, между вами ничего серьезного? — уточняет он глухо.

— Глеб, это не твое дело.

— Мое, — он подается вперед, и я инстинктивно отшатываюсь, но стул не дает отодвинуться дальше. — Потому что я ни о ком другом думать не мог весь этот год. И каждый вечер, засыпая в чужой квартире, я представлял, как ты здесь, с детьми, и как я хочу быть рядом. А когда мальчишки прилетали, я выспрашивал у них каждую мелочь о тебе. Как ты выглядишь, чем занимаешься, часто ли улыбаешься, где бываешь?

Его голос срывается, и это так непохоже на него, что у меня перехватывает дыхание.

— Глеб, не надо…

— Надо, — перебивает он. — Я молчал год. Я дал тебе время. Не писал, не звонил, не лез. Думал, может, правда так будет легче. Может, ты встретишь кого-то, кто сделает тебя счастливой. Того, кто не предавал. Но когда вчера увидел, как ты смотрела на Алину, то понял: ты ревнуешь, Вера. Ревнуешь меня так же, как и я тебя. Поэтому даже не думал отказываться от этого завтрака. Ведь я соскучился… А когда представил, что здесь может быть твой этот… то снова чуть не проехал на красный.

Последние слова он произносит почти шепотом.

Внутри меня все переворачивается. Перед глазами проносится тот день, когда я увидела его в больничной палате после аварии. До сих пор помню тот страх, тот самый, липкий, ледяной страх, который я испытала, когда мне позвонили из больницы.

— Ты… — голос не слушается. — Ты поэтому тогда?..

— Да, — он кивает, не отводя взгляда. — Я ехал и думал о тебе. О том, что ты сказала. О том, что я потерял все. И просто перестал видеть дорогу.

В кухне повисает тишина. Только холодильник