Их беда. Друзья моего отца - Элис Екс

Через минуту он вернулся — в руках ведро и серая, выстиранная до безобразия тряпка. Вода в ведре чуть колыхалась, отражая тусклый свет лампы.

Лев поставил ведро рядом со мной и коротко бросил:

— Быстро.

Я даже не ответила — просто кивнула. Мне было все равно, что тряпка старая, воняет сыростью и чем-то ржавым, а вода ледяная, как январское утро. Главное — я наконец могла смыть с себя эту липкую тяжесть, запах болота, страх, унижение.

Я стащила с одного плеча куртку, руки дрожали от холода и усталости. Потянулась, чтобы снять топ, дернула сильнее — и запястье резко дернуло в сторону. Металл звякнул.

Я замерла. Только теперь вспомнила — наручник. Я все еще прикована к батарее.

— Черт, — выдохнула я, глядя на блестящее кольцо на руке. — Гордый, сукин сын…

Грязь на коже стягивала сильнее, чем сталь на запястье, но я все равно окунула тряпку в воду и начала тереть. Холод пробирал до костей, но я не останавливалась. Плевать, пусть даже кожа сотрется — лишь бы почувствовать себя хоть чуть-чуть живой.

Вода обожгла ледяным холодом, но мне было все равно. Провела по шее, по ключицам, пытаясь стереть этот слой грязи, будто он был проклятием.

Топ лип к телу, тяжелый, грязный, промокший. Хотелось просто снять его — избавиться от этой мерзкой ткани, которая холодила кожу и мешала дышать. Я потянулась к резинке, но застыла.

Что-то заставило поднять взгляд.

Лев не спал. Он уже лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел прямо на меня. Не мигая. Не отворачиваясь.

В свете тусклой лампочки его глаза казались еще темнее, чем обычно. Ни намека на улыбку, ни на интерес — просто спокойное, тяжелое наблюдение. От этого спокойствия стало только страшнее.

Я замерла, пальцы все еще сжимали край топа. Он не сказал ни слова. Просто смотрел.

Холод пробежал по спине, и я развернулась к нему спиной и отпустила ткань. Опустив голову, я вернулась к тряпке, стараясь не смотреть в его сторону через плечо. Но ощущение его взгляда не уходило — оно будто прожигало кожу даже сильнее, чем холодная вода.

— Это не культурно, — произнесла я тихо, даже не поднимая взгляда. Голос дрогнул, предательски выдал смущение.

— Зато красиво, — лениво ответил он, не меняя позы.

Я почувствовала, как кровь мгновенно прилила к лицу. Щеки запекло, будто кто-то поднес огонь слишком близко. Он ведь не сказал ничего пошлого — просто слова, спокойные, почти равнодушные. Но в них что-то было… такое, от чего внутри все сжалось.

И я, идиотка, все равно отреагировала — опустила глаза, замерла, как застуканная школьница. Словно целка, черт возьми.

Нужно бежать от них. Как можно дальше.

Помылась я плохо — больше размазала грязь, чем смыла. Тряпка серела на глазах, вода в ведре стала цвета болота. Кожа все равно липла, волосы спутались, на запястье от наручника осталась красная полоса. Я свернулась на полу, в углу, и уснула так.

Утром разбудил скрип двери. Лев зашел первым, за ним Гордый. Когда они успели выйти? У одного в руках была тарелка, старая, потресканная. А внутри хлеб, кусок колбасы. Лев держал в руке жестяную кружку с паром. Запах еды ударил в голову, желудок сразу свело от голода.

Я села, протирая глаза и поправляя топ.

— Можно… в душ? — спросила тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. Я грязная вся…

Гордый хмыкнул, бросил на меня быстрый взгляд и прислонился плечом к косяку.

— Душ, говоришь? — в голосе прозвучала усмешка. — Надо сначала понять, заслужила ли.

— Я просто… — начала было я, но он перебил:

— Сначала — веди себя нормально, малая. Поняла? Тогда и поговорим про душ.

Он поставил поднос ближе и добавил уже тише, но с тем же железом в голосе:

— Хочешь чистой быть — начни с головы.

Лев ничего не сказал, только поставил рядом кружку и отвернулся. А я смотрела на еду и думала, что даже в аду, наверное, чище, чем здесь.

Несмотря на то что колбаса воняла, а хлеб не был свежим, я сьела все. Еще бы попросила добавки, но побоялась. Гордый все еще ходил злой как собака.

Дверь снова скрипнула — я уже начала узнавать этот звук. В проеме появился Гордый. В руке — кружка с кофе, запах обжаренных зерен на секунду перебил сырость старого дома. Молча прошел к окну, приоткрыл ставню, впуская полоску тусклого утреннего света.

— Гордый, — позвала я тихо.

Он обернулся, поднял бровь.

— Что?

Я опустила взгляд, глядя в пол. Сердце колотилось — и не от страха, скорее от стыда. Выглядело это как в дешевых порно-романах — я девочка на коленях, и он грозный дядя.

— Я… извиняюсь. За то, что сбежала. Я… не думала. Просто испугалась.

Он не ответил сразу. Сделал глоток