Их беда. Друзья моего отца - Элис Екс

— Судорога, — пробормотал, будто самому себе, — держись, сейчас пройдет.

Он взял мою ногу, покрытую слоем грязи, и начал растирать икру. Его ладони были теплые, сильные, и каждое движение отдавалось болью — острой, будто он давил прямо на нерв.

— Не трогай! — вскрикнула я, но Гордый тут же схватил меня, прижимая к себе. Обнял под и над грудью, словно в тиски зажал.

— Сиди спокойно, — произнес он низко, прямо у уха. Его грудь уперлась мне в спину, дыхание обжигало кожу. — Хочешь, чтоб снова свело?

— Отпусти… — всхлипнула я, но он только сильнее удержал, как будто боялся, что я снова рвану в темноту.

Лев продолжал массировать, сжимая мышцу, проводя пальцами вдоль голени. Боль была невыносимой — я плакала, захлебываясь, зубы стучали, а в голове все плыло. Меня не волновало, что юбка задралась, что было видно белье, что топ слез катастрофически низко. Я прост хотела чтобы это прекратилось.

— Тише, — пробурчал Гордый, опуская подбородок мне на плечо. — Дыши, малая. Сейчас отпустит.

Я судорожно втянула воздух, но вместо облегчения вырвался рывок плача. Слезы смешивались с грязью, скатывались по подбородку, капали на его руки.

— Все, все… — тихо сказал Лев, — еще немного. — Он надавил чуть сильнее, и я вскрикнула, вцепившись в запястье Гордого.

Он не отстранился. Просто держал крепко, пока Лев не выпрямился и не сказал коротко:

— Все. Судорога отпустила.

Гордый не отпустил сразу — только когда понял, что я не рвусь больше никуда. Все еще дрожа, я слышала, как сердце колотится где-то в горле.

— Нужно было сразу ногу отрезать, — усмехнулся Гордый.

И, черт, я засмеялась от этой тупой не смешной шутки.

— Иди давай, — зло толкаю Лолу в спину. Идет спотыкается. Кроссовки свои в грязи приживает к груди. Тупица. Какая же она тупица.

Чуть не сдохла из-за собственной глупости. Лев шел передом, я — сзади, как два сторожа, а она — посередине, «личная охрана», блять.

Я плюнул в куст, не то от злости, не то от отвращения к этой всей ситуации. Душа требовала рвущего движения — схватить ее за волосы и тащить к дому, слушая, как вопит. Не потому что хотел ей по-настоящему навредить, а чтобы врезалось в голову: это не шутки.

Но сдержался. На сегодня надо было действовать хладнокровно.

На окраину села, где стоял наш дом, вышли довольно быстро, хоть Лола и плелась как черепаха. Хата на отшибе, куда мы забивались, когда надо было залечь на дно: дешевый приют для тех, кто не хочет светиться.

Крыша провисла, ставни подгнили. Тут можно было спрятаться от света, от глаз и от вопросов.

Я первым вошел внутрь, Лев на чеку, а Лола — рядом, как собачка, вся в грязи и слезах. Дверь с глухим скрипом захлопнулась за нами, половицы застонали под ногами, окна были заколочены — старое доброе убежище. Мы знали каждый скрип, каждую щель, каждую тайную полку. Здесь никто нас не тряс — и это было главное.

— Туда, — показал я на дверь в спальню. — Бегом! — рявкнул девке.

Она споткнулась, запах сырых простыней ударил в нос, и она помчалась вперед, как ошпаренная. Пошла прямо к кровати — наивная, думает, там ее место. Я успел схватить ее за руку до того, как она плюхнулась.

— Скажи спасибо, что не бросили на улице, как дворнягу, — проворчал я.

Резким движением надел наручник на ее запястье. Лола от неожиданности выронила кроссовок, он лязгнул о пол, и она, в панике, сделала глупость — дернулась.

— Отпусти! — завопила.

— Заткнись! — отрезал я. — Иначе выйдешь — и вали на улицу. Кляп в рот затолкаю, чтоб соседей не пугала. Комары до костей сожрут, — пробурчал я, чтобы ей врезалось: порядок будет.

— Ты псих! Вы оба! — она визжала, дергалась, делая себе только хуже.

Мне ее истерика была до лампочки. Я схватил ее за плечи, оттащил к стене, где торчали ржавые трубы, и одним резким движением защелкнул вторую сторону наручника. Метал холодно треснул, и ее рука уперлась в холодный железный выступ.

Она зажалась, глаза налились слезами, губы дрожали, но больше не билась. Я стоял над ней, дышал тяжело, в голове все еще жгла злость — не из забавы, а потому что такие, как она, вечно вляпываются и тянут за собой целую историю.

Злился я так, что кулаки сами собой сжимались. Хотелось орать, выбить эту дурь из ее головы, но вместо этого пошел на кухню — нужно было выдохнуть, а не