Их беда. Друзья моего отца - Элис Екс

Если бы я знала каков Лев когда он расстроен, я бы никогда не полезла бы закрывать то окно.

Лев резко дернул меня за руку и потащил в комнату. Я чувствовала, как дрожит все внутри — от сделанного шага до кончиков пальцев. Он толкнул меня к стене у кровати и, не отводя с меня взгляда, сказал тихо — ровно, как приговор:

— Не двигайся.

Я вжалась в угол, сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь дом. Вокруг все вдруг сузилось: хриплый шепот печки, скрип досок, мое собственное дыхание. Лев вышел — дверь хлопнула, и в комнате осталась только тишина, которая резала сильнее криков.

Снаружи слышались шаги — глухие, размеренные. Он что-то искал. Потом — скрип входной двери, и короткий удар ветра. Значит, вышел на улицу.

Гордый так и не появился. Не крикнул, не зашел, не проверил. Только холод становился все сильнее — липкий, въедливый, проникающий под кожу. Нагота уже не стыдила — только тело сжималось от холода и страха. Все, чего я хотела, — это выжить. Просто дожить до утра.

Когда дверь снова открылась, звук показался оглушительным. Я вздрогнула, и, кажется, тихо всхлипнула.

В проеме стоял Лев. В руке у него — моток веревки. Он смотрел спокойно, без эмоций.

— Я не хотела убе… — начала я, но договорить не успела.

Резкая боль вспыхнула в горле. Пальцы Льва сомкнулись на моей шее — жестко, без тени колебаний. Он тянул меня вверх, и пол вдруг ушел из-под ног. Воздух вырвался из груди вместе с тихим хрипом.

Его лицо оказалось совсем близко — настолько, что я чувствовала запах табака от его кожи. Нос почти касался моего. Глаза — темные, спокойные, как у человека, который делает что-то привычное, не впервые.

Вцепилась в его запястье, ногти скользнули по коже, оставив красные полосы. Он держал меня, как пустую куклу, — без усилия, но с такой уверенностью, будто даже смерть здесь происходила по его правилам.

— Я разрешал тебе говорить? — спросил он тихо, спокойно, будто между делом, словно мы действительно просто сидели за столом и пили чай.

Просто кивнула головой, потому что ответить не могла. Воздух заканчивался, легкие горели. В ушах звенело, мир начинал расплываться. И где-то внутри — сквозь страх, сквозь боль — зародилось одно отчетливое чувство: он и правда может меня убить. И не дрогнет.

Но Лев отпустил. Я рухнула на пол, ударилась коленями о доски, закашлялась так, что слезы выступили сами собой. Воздух резал горло, будто наждаком. Пальцы судорожно сжали шею — кожа там горела, под ней пульсировала боль. Озноб бил по телу, мелкой дрожью пробегая от спины до кончиков пальцев.

Мне нужна была хотя бы минута — вдохнуть, собраться, прийти в себя. Но Лев не дал.

Он нагнулся, схватил меня за руки, холодные пальцы вонзились в кожу. Прежде чем я поняла, что происходит, грубая веревка уже скользнула по запястьям.

— Не надо… пожалуйста, — выдохнула я, голос дрожал, словно у ребенка.

Он не ответил. Ни слова, ни взгляда. Двигался спокойно, методично, будто делал привычное дело. Петля, узел, затяжка. Руки стянуло больно, кожа натянулась до белизны.

Он поднялся, обмотал второй конец веревки вокруг трубы батареи, дернул — проверяя прочность. Я слышала только шорох волокон и собственное учащенное дыхание.

Смотрит на меня и никак не реагируя на мою мольбу, которая не прекращается, выходит из комнаты.

Я дрожала, зубы стучали так, что казалось, сейчас выломаются. Кожа покрылась мурашками, грудь сжималась от холода и страха. Хотелось завернуться во что угодно — хоть в тряпку, хоть в старую рубашку, хоть в их проклятую куртку. Но ничего не было. Только пустота, пыль и этот свистящий сквозняк, который залезал под кожу, как ледяные иглы.

Звук шагов стал почти невыносимым. Они двигались где-то за стеной — медленно, тяжело, без спешки. Туда-сюда. Скрип половиц, глухие удары подошв. В этом было что-то ленивое, привычное, как будто они жили здесь годами. Но для меня каждый их шаг звучал, как выстрел.

Я слушала, цепляясь за этот ритм, пытаясь хоть на мгновение отвлечься от холода, от боли в затекших руках. В какой-то момент показалось, что я даже знаю, кто из них где — шаги Гордого были резкие, короткие, у Льва — ровные, тягучие.

И вдруг я услышала голос.

— Ага, жива, обижаешь, капитан, — сказал Гордый, и в его тоне прозвучала хриплая усмешка.

Капитан? Меня будто током прошибло.

Папа.

Дверь открылась без стука — просто скрипнула и медленно распахнулась. Я вздрогнула, рефлекторно вжалась в стену. Прикрыла грудь, сжала