Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Я захлебывалась словами, и мне уже не хватало воздуха говорить.
— Я все эти месяцы ее ненавидела. — Меня начало трясти. — Я лежала и придумывала, как ее лишат лицензии. Я ее в лицо не видела, а ненавидела так, что зубы ломило. А она ни при чем. Она вообще ни при чем, понимаешь? Она старая тетка, которая доверяла собственной внучке, и когда все это вылезет, ее сожрут первой.
Дато поднял канистру и поставил ее к стене, аккуратно, как будто это имело значение.
— Как это она ни при чем, — сказал он. — Она заверила.
— Она ничего не знала!
— Это и есть ее вина. — Он посмотрел на меня. — Ты за нее не решай. Она сорок лет за это подписывалась и знала, чем платят.
* * *Ночью я вцепилась в него так, что потом на плече у него были следы от моих зубов, а на спине — красные полоски от моих ногтей. Я целовала его зло, чуть не кусая, и он не сказал ни слова, не спросил, что со мной, и не стал меня жалеть, а просто держал, и это было единственное, что я тогда могла вынести и что мне было надо.
Я расплакалась где-то посередине, беззвучно, и он не остановился, только повел ладонью по моему лицу и стер, и снова. Он был горячий и тяжелый, и я в какой-то момент перестала думать вообще. Внутри у меня разжалась пружина, которую я держала с двадцать девятого июня, и я разжалась вместе с ней и уже не понимала, где я и кто я, и цеплялась за его плечи, и слышала свой собственный голос как чужой.
Потом стало тихо. Печка щелкала, Мура возился под дверью, и крестик снова лежал у меня под скулой, теплый теперь, и я лежала и слушала, как моя жизнь возвращается на место, по частям.
— Дато.
— М?
— Пообещай мне, что в среду ты приведешь его обратно вниз живым. Хотя бы пока живым.
Он молчал так долго, что мне показалось, что он заснул. Печка щелкнула еще раз и затихла совсем.
— Спи, — тихо сказал он.
Глава 18
Дато
Он не спал.
Она же заснула быстро, как засыпают после слез, тяжело и сразу, лицом ему в плечо, и уже минут через десять дышала ровно. Печка остыла. За стеной, в углу, где стропило подходит к дымоходу, всю ночь возилась какая-то птица, и он слушал ее и смотрел в темноту, в которой понемногу проступали очертания балок.
Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Он лежал так с вечера, с половины восьмого, когда Дато вышел за дровами и на две секунды поймал связь у угла дома, ровно на столько, чтобы пришло сообщение от Ираклия.
Он тогда прочитал его быстро, стоя в темноте с охапкой поленьев под мышкой. Потом вернулся в дом, сложил дрова у печки, сел ужинать и весь вечер разговаривал с ней про сыр, про генератор и про то, что Тамрико опять забыла привезти лампочки.
Ветрова Елена Дмитриевна. Год рождения. Место работы: нотариальная контора Ветровой Е. А., город Москва.
Ираклию было все равно, чьи документы гонять. У него один канал и один человек в Тбилиси, и когда просят пробить прокатную машину по московским правам, он пробивает и присылает все, что пришло, не спрашивая зачем. За Надины документы он уже взял. За эту фамилию он не возьмет ничего, потому что должен, и долг у него такой, что он будет делать, пока Дато не скажет «хватит».
Надя пошевелилась во сне и подтянула колени. Он поправил на ней одеяло и прикрыл глаза.
Он мог сказать ей вчера у канистры. Она стояла перед ним, задыхалась, загибала пальцы, у нее звенел голос, и она вытаскивала на свет всю эту схему, до последней запятой, и была права от первого слова до последнего. А он стоял, держал канистру и слушал человека, который вслух угадывает то, что у него уже лежит в кармане.
Он мог сказать ей ночью, потом. И она попросила его о другом, и он ответил «спи», и это было единственное, что он мог ей сказать честно.
Она пойдет вниз. Вот и весь расчет. Не завтра, так через день, но пойдет: возьмет у Тамрико машину или сядет к Гиоргию, доедет до Зугдиди и будет ходить по улицам с двумя гостиницами и одним рынком, пока не увидит серую машину. Он видел, что она делает с информацией. Информация в ее руках не лежит просто так, она сразу начинает работать.
За окном серело. Он осторожно вынул из-под нее руку, оделся в темноте и вышел.
Мура поднялся из-под порога, потянулся передними лапами и потрусил за ним.
На улице стояла та сухая злая свежесть, которая бывает здесь только перед ясным днем.
Он вышел за ворота и посмотрел вверх, на хребет, туда, где ночью не видно ничего, а сейчас уже проступала зубчатая линия и над ней первая зелень света. Ветер спускался от седловины, ровный и холодный, и пах он снегом и камнем, а не мокрой травой. Со стороны перевала небо было пустым.
Он стоял и читал небо так, как читают знакомый почерк.
Три дня моросило, и все эти три дня облако лежало на седловине брюхом и никуда не двигалось. Сегодня оно ушло. Снеговая линия за ночь опустилась метров на сто, он видел это по кулуарам: там, где вчера был камень, сегодня белое. Значит, наверху ночью подмерзло, значит, влага ушла, значит, антициклон, и он простоит трое суток или четверо.
А это в свою очередь обещает, что в среду будет ясно.
Он почему-то до последнего надеялся, что не будет. Что затянет, и он позвонит и скажет: