Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
— Нет, дай сказать. Гость должен знать. Он спасатель был, двенадцать лет. Он людей с горы носит. На себе, вот так, понимаешь? Он осенью женщину принес. Живую. Из-под самой осыпи.
За столом что-то ответили, засмеялись. Я не чувствовала собственного тела.
— Осенью? — сказал Никита.
Одно слово, легкое, вежливое. Он даже не повысил голос.
— Осенью, осенью, — сказал Гела. — В дождь и ночью.
Тишина продержалась ровно секунду.
— В августе, — сказал Дато, спокойно и чуть скучающе, как говорят о работе, которая надоела. — Полячка потерялась. Группа шла на Корулди без проводника, старшая подвернула ногу, нам позвонили из Мазери в одиннадцать вечера. Внизу ее забрала скорая. У нас каждый сезон такие, по три-четыре, и почти все на осыпи после дождя.
Он сказал это так, что я сама поверила. Я знала, что этого не было, и все равно поверила.
— Простите. — Голос у него стал ниже. — Столько времени прошло, а все равно каждый раз думаешь: а вдруг.
— Понимаю, — сказал Дато.
Я сползла спиной по холодному камню и села на пол. Меня трясло так, что стучали зубы, и я зажала рот ладонью, потому что камень собирал звук в обе стороны.
Потом внизу залаял Мура.
Он лаял не на кого-то, он просился. Я слышала, как он идет через двор вверх, к дому бебо, как скребет лапой в дверь. Он делал это каждый вечер, потому что все эти недели я в это время была там.
Впустить его я не могла. Дверь внизу, а я наверху, и пока я слезу с этой ногой, пройдет минута.
Он поскулил и лег у порога.
— Кто там? — спросил Никита.
— Собака.
— А чего он туда?
— Там бабушка живет. — Дато говорил лениво, не отрываясь от стакана. — Ждет ее. Она ему после стола кости выносит. Вот нахлебник. Я его кормлю, а ходит он к ней.
Раздался смех. Гела перевел бебо, бебо ответила, снова смех. Я сидела на полу в темноте и любила эту собаку так, что было больно.
* * *Гости расходились долго. Я вернулась к бойнице, потому что не вернуться не могла.
Он прощался у машины минут десять. Пожал руку Геле, отцу Георгию, кому-то еще. Потом во дворе остались двое, и я видела сверху две черные фигуры в желтом пятне от лампы над навесом.
Говорили они недолго. Потом Никита достал из внутреннего кармана куртки что-то плоское и белое, и я узнала конверт.
Дато его не взял. Он сказал что-то короткое, и Никита секунду постоял с протянутой рукой, потом убрал конверт обратно и поправил манжету.
Никита сел в машину.
Фары мазнули по загону, по стене дома, по башне и на секунду выхватили бойницу, в которой стояла я, и я отшатнулась в камень.
Двор узкий, разворачивался он в три приема, и вот тогда я увидела то, на что смотрела весь вечер и не видела.
На переднем пассажирском сиденье кто-то был.
Она сидела там четыре часа. Пока пели, пока телефон с моей фотографией ходил по столу, пока бебо кормила его хлебом, замешенным моими руками, она сидела в холодной машине посреди чужого двора и не вышла.
Свет из кухонного окна прошел по стеклу, и я увидела лицо.Она была молодая. Очень бледная, волосы забраны гладко, назад. В тонком городском пальто.
Она смотрела вверх, на дом, не на башню, явно искала кого-то взглядом.
Я никогда в жизни ее не видела.
И в ту же секунду поняла, что все же видела, и что вспоминать мне ее совершенно не хочется.
Глава 17
Слева на груди я нащупала крестик на кожаном шнурке. Он был холодный, хотя все остальное под моей ладонью было горячим. Я сжала тонкие уголки пальцами до боли, а потом отпустила и накрыла его ладонью, слушая, как под ним ровно ходит сердце.
В доме было зябко, печку с вечера не топили, и в окне стояла та серая муть, которая здесь бывает за час до нормального рассвета. Мура сопел за дверью. Дато спал на спине, одна рука за головой, вторая поперек меня, и не пошевелился, когда я подтянула одеяло выше.
Я не считаю себя верующей. То есть я крещеная, у меня где-то в маминой шкатулке лежит золотой крестик, и я знаю, что в церкви надо покрыть голову и не поворачиваться к алтарю спиной. Я заходила туда три раза в жизни, и все три раза мне было неловко, как в чужой квартире. Я не молилась даже на седловине, когда сидела в тумане и считала до ста, а потом еще до ста, и все еще думала, что он вернется.
А вот грехи я почему-то считать умею.
В последнее время, по многу раз в день, ровно и подробно желала своему мужу смерти. Желала мучительной смерти, которую я считала единственным достойным наказанием за то, что он сделал. Я представляла себе камни на серпантине и мокрый асфальт под Зугдиди, и мне от этого становилось спокойно, как от таблетки успокоительного.
Я не верю, что меня свыше может покарать, но он верит. Я чувствую, что в этом доме верят по-настоящему, пусть и не проводят дни в молитвах. И если я хочу того, чего хочу, то нести это на душе придется не мне.
Я убрала руку, а он открыл глаза.
— Что-то холодно, — сказал он.
— Ты замерз?
— Ты замерзла. У тебя пальцы ледяные. — Он подгреб меня к себе, не открывая толком глаз, и я легла щекой туда, где был крестик, он оказался у меня под скулой, и я так и осталась лежать, чувствуя, как он впечатывается мне в кожу.
* * *Тамрико приехала