Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Она сбросила куртку на лавку, налила себе чаю, села, и только потом посмотрела на меня.

— Их в Местии нет.

Я поставила чашку и глупо переспросила.

— Совсем нет?

— Совсем, ни целиком, ни по частям. — Она отпила, обожглась, подула. — Я обошла всех, у кого сдают. У Ламары, у Мананы, у той, у которой новый корпус на подъеме. Никто не селил двоих русских на серой машине с тбилисскими номерами. Одну ночь позапрошлую они где-то ночевали, но не здесь, а вчера утром сели и уехали в Зугдиди.

— Откуда ты знаешь, что в Зугдиди?

— Оттуда, что заправка-то одна. — Тамрико пожала плечом. — Гиоргий там стоял, машину видел, они спрашивали дорогу на Джвари. Надя, тут четыре села и одна дорога. Если человек хочет, чтобы никто не знал, где он спит, ему надо ехать в другую страну.

Я сидела и сопоставляла детали, и у меня получалось довольно плохо.

— Он за столом сказал, что они утром сели в Кутаиси и сразу поехали наверх, — сказала я.

— Ну допустим.

— А машина у моста стояла позавчера.

— Ну стояла. — Тамрико держала чашку двумя руками и смотрела в нее. — Циала слепая, но не настолько, чтобы машину с домом перепутать.

Она помолчала, потом мотнула головой, будто отгоняла муху.

— Я тебе другое скажу, и это меня, честно говоря, больше не нравится. Я эту девицу видела, мельком, в окне, когда мимо ехали. Красивая, бледнющая, правда, и худющая, прям как ты, вас в Москве не кормят совсем? Но вот прическа у нее…

— Что с прической?

— Гладко назад забраны и залиты. — Тамрико поставила чашку. — Я двадцать лет головы делаю, я такую укладку за сто метров вижу, это сложная укладка, не простой зализанный пучок, там часа на два работы. Она в горы едет и волосы укладывает.

Я попыталась отмахнуться от тревожных мыслей.

— Тамрико, ты сама губы красишь, когда к Лаше в загон идешь. Может, привычка.

— Может. — Тамрико смотрела на меня, прищурив глаза. — Только привычка эта городская и дорогая, а сидит она в холодной машине четыре часа и во двор не выходит. Кто так делает? Тот, кого специально прячут, но зачем-то привезли. Чего ей дома не сидится?

Дато я нашла за домом, у поленницы. Он колол дрова, скинув куртку, и пар шел от него ровно, как от лошади.

— Дато, позавчера у моста стояла машина, — сказала я.

Он поставил чурбак, ударил, развалил на две.

— Ты сказал, что в летнем доме ночуют охотники из Мазери.

Он поставил вторую, ударил.

— Дато.

Он опустил топор, воткнул его в колоду и повернулся ко мне. Он молча, ровно и вопросительно смотрел на меня.

— Ты мне сказал, что никогда не соврешь.

— Я тебе не врал.

— Значит, это у меня с головой проблемы.

— Были охотники. — Он перевел глаза на топор и снова посмотрел на меня. — В четверг, трое были, из Мазери, ключ им давал Гела, у него спроси. Они ушли в пятницу утром и оставили в сенях гильзы, я их вымел. Машина у моста стояла в субботу ночью. Это два разных дня, Надя, ты их соединила в один, а я тебя не поправил.

— Ты соврал!

— Нет.

— Это ровно то же самое! — Я услышала свой голос и не узнала его. — Ты дал мне поверить в мою версию. Чем это лучше?

— Тем, что я знал, что ты сделаешь, если я скажу правду. — Он вытер ладонь о штанину. — Я бы сказал, что у моста стоит чужая машина и в ней кто-то сидит и смотрит на дом. И ты бы всю ночь не спала, а утром пошла бы вниз смотреть сама. Ты бы пошла, Надя, еще и ночью может быть полезла.

— И что ты сделал вместо этого?

— Я спустился. — Он говорил без снисхождения, поэтому его голос успокоил меня. — Часа в два ночи и спустился. Машину у отбойника оставили, стекла изнутри запотели, значит, сидели долго. Я записал номер и утром отдал его Зурабу, мне доложили, что там сидела женщина. Машину взяли в Тбилиси в прокат, взяли на две недели по московским правам.

У меня во рту стало сухо.

— Ты знал, что там женщина.

— Надя.

— И вчера, когда я стояла в этой башне и смотрела вниз, ты уже знал.

— Да.

— Почему ты молчал, почему ты скрываешь от меня все!

— Я собирал информацию. — Он смотрел мне прямо в лицо и не отводил глаз. — У меня был номер и не было имени и нет до сих пор. С номером к тебе идти незачем, ты бы только испугалась вдвое. Я жду от Ираклия.

— Ты опять решил за меня.

— Да.

— Знаешь, что самое смешное. — Я говорила тихо, потому что если бы громче, то сорвалась бы. — Мне восемь лет решали за меня. Мне решали, где мы живем, куда мы едем и где мне пить кофе. Он заботился обо мне, Дато. Он меня оберегал.

Он сдвинул брови, и между них прорезались две глубокие морщины. Он выглядел усталым, так, как будто не спал уже неделю.

— Я не он.

— Я знаю, что ты не он. Я поэтому и стою здесь и говорю с тобой, а не собираю сумку.

Он поднял топор, посмотрел на него и воткнул обратно.

— Он вчера за столом сказал