Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Горы не дали ему возможности отступить.

Он спустился к загону. Лаша встретила его у жердей, как всегда, потянулась мордой к карману и фыркнула, не найдя там ничего, и он потрепал ее по шее и сказал, что вечером принесет. Шланг за ночь прихватило, и пришлось отогревать его руками, и вода пошла ледяная, ломящая, с песком. Он налил в корыто, обломил лед у края и постоял, слушая, как она пьет.

Пахло сеном, навозом и мокрой шерстью, и этот запах всегда его успокаивал, потому что был одинаковый двенадцать лет подряд, и в тот год, когда он ушел из спасателей, и в тот, когда хоронил Нино, и сегодня.

Из трубы у бебо шел дым. Она вставала раньше всех в доме и раньше всех в селе.

В башне у бебо было жарко и темно.

Она сидела у очага на своем низком стуле, в двух платках, и мешала в кастрюле деревянной лопаткой, длинной, черной от старости. На балке над очагом висела цепь, на которой в этом доме варили еще при ее свекрови. Пахло дымом, кислым молоком и травой.

Он сел на скамью у стены. Она не обернулась.

— Пришел, — сказала она по-свански. — Садись, ешь.

— Я не голодный.

— А кто спрашивал тебя?

Она поставила перед ним миску и хлеб, и он поел, потому что спорить с ней было бесполезно и потому что действительно был голодный. Она смотрела в огонь и ждала.

— В среду выхожу в шесть, — сказал он. — Вернусь к темноте.

— Один?

— С гостем.

Бебо деловито кивнула.

— Хлеба возьмешь, — сказала она. — И сыра. Наверху холодно, а он городской, он в час дня захочет есть и постесняется сказать.

Дато молчал.

— Чай пей с медом. Ты серый.

— Со мной все хорошо, бебо.

— Иди, возьми-ка банку, поставь на стол.

Полка шла вдоль всей стены, заставленная в два ряда: соленья, ткемали, фасоль, пучки травы. Меда стояло банок восемь, от почти белого до темного. Он встал, снял ту, что была с краю, и открутил крышку.

— Не эту.

Он посмотрел на банку. В полутьме мед в ней был почти черный и стоял густо, не двигаясь.

— Поставь. Это не еда, это в чачу по ложке, старикам от давления. Помнишь, как полбанки на хлеб намазал и потом до вечера щупал стены руками. Мать думала, тебя контузило.

— Мне было двенадцать, бебо.

— А ума с тех пор и не прибавилось.

Она села и снова взялась за лопатку, и он подумал, что за девяносто лет она не сказала вслух ни одного лишнего слова.

— Хорошая она, Надя, — сказала бебо.

Он поднял голову.

За столом, в тот вечер, когда телефон с фотографией дошел по рукам до нее, она держала его двумя руками, как горячее, и смотрела долго, и все за столом замолчали.

— Хорошая, — согласился он и встал.

— Дато.

Он остановился в дверях.

— Флягу вечером принесу, — сказала бебо ему в спину. — И не забудь, наверху пей горячее.

В Зугдиди было плюс девятнадцать и мокро.

Никита третий день не мог привыкнуть к этому переходу. Утром в горах у него мерзли уши, а через два с половиной часа спуска по серпантину он выходил из машины в тепло, в жирный воздух, в запах реки и гниющих листьев. Здесь росли пальмы, облезлые, с рыжей мочалкой у ствола. Здесь по обочинам стояла вода. С балкона съемной квартиры на четвертом этаже был виден двор с бельевыми веревками, ржавые гаражи и мандариновое дерево, с которого никто ничего не собирал.

Он не любил такие места. В таких местах ничего нельзя ускорить.

Двадцать девятое декабря. Он вел этот счет в голове с самого начала, как важнейший рабочий проект: шесть месяцев с даты происшествия, потом заявление, потом суд, потом сроки на обжалование, потом свидетельство. Двадцать девятое марта у него стояло крайней датой в календаре без подписи, просто выделенный день. До первой контрольной точки оставалось меньше двух месяцев, и надо было проверить формулировки в полисе, потому что от одной фразы про признание безвестно отсутствующим зависело, подают они через страховую сразу или ждут решения суда.

Он вытащил из рюкзака файл, тот самый, плотный, с двойной кнопкой, и высыпал содержимое на кровать.

Два паспорта, российский и заграничный, ее. Свой он носил в кармане. Копии, сложенные вдвое. Справка из отделения в Местии с печатью и подписью, которую он выбивал шесть дней. Распечатка маршрута. Квитанции об оплате. Договор аренды машины. Билеты.

Он разложил все это в четыре стопки и полез за бланком с серо-синим логотипом.

Бланка не было.

Он собрал все обратно, встряхнул файл, прощупал его снаружи ладонью и разложил по второму разу, лист за листом, поворачивая каждый. Пересмотрел заграничный паспорт постранично. Заглянул в рюкзак, вывернул боковые карманы, вытряхнул на пол крошки, батарейку и старый билет на канатку.

Полиса не было.

Он сел на кровать и минуты две ничего не делал.

Потом начал разматывать назад, спокойно, потому что паниковать он не умел, а умел искать точку, в которой процесс сломался. Последний раз файл был открыт полностью в Москве. Он его открывал в аэропорту, потом в Кутаиси на регистрации, но там доставал только паспорта. В Местии, в отделении, он подавал в окно паспорт и справку. А между этим было утро у машины, когда он вернулся от банкомата раньше, чем его ждали.

Он вспомнил все до кадра. Открытая задняя дверь. Водитель на корточках, спиной, лезет в его рюкзак. Расстегнутые стропы. Он тогда взял файл, сел