Школа. Никому не говори. Том 5 - Руфия Липа

Люба подняла на него глаза. Пожала плечами.

– Они просто дружные. Решили заступиться за Камиллу, наверное. Думают, что я тебя у неё украла.

– Украла?!.. Я что, по-ихнему, на безделушку похож?! Хрень собачья! Тупые бабы. – Ибрагимов удручённо почесал затылок. – Какие, в жопу, дружные?! Стадо безмозглое и тупое! Придурки, не отдающие себе отчёта! А если бы меня там не было? Бить бы тебя полезли всем скопом прямо в столовой, сослепу, не разобравшись?! Вообще берегов не знают!

Поспелова грустно отвернулась, делая вид, что разглядывает дерево.

– Такого отребья я ещё не видал! – продолжал изумляться Сэро. – Хвалёный 10 «А», блин! Шакалы! Грош цена вашей грёбаной хвалёности!

Девочка опять ничего не ответила. Сэро докурил сигарету, достал другую, затянулся и стал напрямую разглядывать приятельницу.

Тихоня не оправилась от шока. Она сжалась, опустила плечи, повесила голову набок, обхватила руками грудную клетку и задумчиво покачивалась из стороны в сторону. Угрюмая маска нелюдимой одиночки спала, выставив наружу нежную хрупкость. Впервые за всё время общения Сэро увидел приятельницу по-настоящему беззащитной.

«Как ягнёнок!» – покачал головой парень, и его вдруг осенило. Брюнет раньше считал, что Люба пуленепробиваемая. Когда-то ему казалось, что тихоня лжёт и притворяется, дабы нагнуть его на доверии. Затем он решил, что девочка труслива, боится предков и тупо не способна на нечто большее. Потом, понаблюдав за Александрой Григорьевной, молодой человек сделал вывод, что сверстница не лжёт и не трусит, а тупо брезгует их отношениями, поэтому вечно ссытся и ныкается.

Ибрагимов нахмурился. Какие недалёкие, опрометчивые выводы! Люба не брезгует. И не привередничает. Ничего не придумывает. Она просто боится. Всего. Везде и всегда.

«В Краснодаре ли, у Паши, в компашке или со мной наедине – ты казалась другой. Не такой, как в школе. А я не вкуривал. Думал, что за театр. Оказывается, потому что вокруг тебя были посторонние люди. Не просто незнакомые, а совсем-совсем чужие. Мои дружбаны, сестра и брат узнали тебя с нуля, Краснодар тоже принял с чистого листа. А здесь, в этом мелком городишке, где ты выросла среди кучи вонючих назойливых бабок, в хреновой школе, где приходилось учиться среди элитного стада одноклассников-обрыганов, ты боялась по-настоящему, и в этом была вся твоя правда. Сколько раз я прикалывался с тебя, цеплял, не считался, грубил… Куда смотрел? Молчаливая недотрога, ага! Такой путь ты выбрала, чтобы выжить в конченом «А» классе».

Впервые за всё прожитое на Кубани время отпетому проказнику Сэро вдруг по-настоящему стало стыдно.

На поляну подтягивались другие мальчики из старшего звена, подходили к Ибрагимову, обнимались, здоровались. Вопросы, шутки, смех – и ненароком осторожное разглядывание никому не знакомой девахи. Люба краснела, пряча смущённый взор от любопытных и стыдясь присутствовать там, где ей было не место.

Парни знали, что Сэро сюда, в чисто пацанскую зону, ни одну девочку раньше не приводил и просто так не привёл бы. Они наблюдали, как он отодвинул Поспелову вбок, чтобы на неё не летел чужой сигаретный дым, забрал у приятельницы ранец и повесил себе на плечо.

– Чё ты задом к девушке встал, дурачок?! – наехал повеса на одного из пацанов. – Веди себя прилично!

– Пардон, мадам…

– Мадмуазель! – рявкнул Ибрагимов.

Старшак конфузливо рассмеялся, стараясь сохранить лицо.

Что-то новенькое. Серьёзно и уважительно. Курившие догадливо переглянулись и ещё больше стали изучать тихоню, не особо скрывая интерес к её персоне. Поспелова почувствовала себя голой и принялась густо краснеть.

– Сэро, я пойду, пожалуй.

– Куда?

– В свой туалет.

– Зачем? – насторожился он.

– Ты в своём уме, блин?! – Девочка стала краше варёного рака.

– Понял-понял! – Брюнет наклонился к Любиному лицу и полушёпотом произнёс: – Расслабься, я просто переживаю после столовой. Щас докурю и подожду поблизости, с пацанвой погутарю. В течение пяти минут не выйдешь – завалюсь с разборками в толчок. И мне похрен! Потом доведу до кабинета и останусь рядом. Мало ли! Зайдёшь по звонку. Если не будет училки – ждём, пока не явится, снаружи. Что у вас щас?

– Черчение.

– Отстой! После?

– Биология.

– Ну её в жопу! Прогуляешь.

– Вот так запросто?! Без справки? Ни за что! Что за палево?

Подозрительно тихо. Люба отвлеклась от пререканий с приятелем и огляделась. Пацаны внимательно следили за их разговором и ловили каждое слово. Сэро тоже заметил, посмотрел опять на Любу – хитро, ласково – и по-приятельски подмигнул. Старшеклассники переглянулись и одобрительно расхохотались.

Щеки Поспеловой заалели буйным маковым цветом. В насмешливых прозорливых чёрных глазах Ибрагимова она прочитала короткий и весьма простой посыл: «Поздно, Люба! Назад дороги нет. Пора выплыть из тени».

«Ты прав. Как всегда. Поздняк метаться», – тихоня обречённо вздохнула, не готовая к переменам, что без предупреждения накрыли её с головой в прекрасный майский денёк, не оставляя времени на раздумья да подготовку.

***

На черчении в 10 «А» впервые было тихо. Никто не хотел разбрасывать зажжённые спички, играть в карты, малевать глаза, плевать на пол или бросаться бумажками. Учитель, ошеломлённый безмолвием, даже поверил в себя. Мужчина от удивления не находил покоя: то вставал и топтался у доски, то садился на место и елозил на нём, будто от приступа чесотки.

Причина тишины, конечно, была в Поспеловой, что исподтишка, по мнению участливых ребят, увела крутого парня у всеобщей любимицы Виноградовой.

10-му «А» не хватило двадцати минут перемены, чтобы обмусолить сенсацию, оправиться от шока, и теперь в кабинете только и слышались нетерпеливый скрежет карандашей о тетрадные листы да быстрое перешёптывание.

За перемену одноклассники выжали из Лыткиной всё, что она знала об отношениях близнецов и тихони. Картавцев, захлёбываясь слюной, рассказал страждущим, как Имир подкатил на велике к отщепенке среди бела дня прямо на его глазах, не забыв, само собой, приврать да приукрасить в свою пользу.

Школьники охали, ахали, оскорблялись, всплёскивали руками для пущего трагизма. Кто-то не верил. Кто-то исподтишка, не от большого ума, посмеивался над Виноградовой. Кто-то крыл последними словами Любу, потому что на большее способен не был.

Камилла после устроенной сцены в столовой поражала всех ледяным спокойствием. Брюнетка не плакала, как ожидалось в её случае. Она упорно молчала, стиснув челюсть, и не отвечала даже взглядом ни на сочувственные вздохи, ни на пронырливые вопросики. Обескровленное лицо её выражало железобетонную упёртость.

Когда Поспелова по звонку вошла, все затихли и уставились на неё, будто на редкое ископаемое. Люба молча села на место. Она специально не стала смотреть по сторонам