Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Из-за печки, ворча и отряхиваясь от сажи, выбрался домовой — маленький, лохматый, с бородой до колен, в красной рубахе, подпоясанной верёвкой, и с таким лицом, будто его только что оторвали от чрезвычайно важного дела. Гришка жил в этом доме дольше, чем я, — он достался мне в наследство вместе с избушкой, и, честно говоря, иногда я подозревала, что именно он здесь главный, а я так, квартирантка.
— Чего орёшь? — буркнул он, вытирая руки о рубаху. — Я, между прочим, пирожки пёк. С капустой. И с яблоками. А ты пришла, пыль нанесла, обувь грязную поставила. Хоть бы спасибо сказала.
— Спасибо, — покладисто ответила я, садясь за стол и придвигая к себе тарелку. — Только ты опять, небось, тесто на молоке от той коровы, которую мы в прошлом году спасали, замесил? Она же старая была, молоко горькое.
— Не горькое, а с характером, — обиделся Гришка. — И вообще, не тебе жаловаться, ты вон с кузнецом целый день прошаталась, а я тут спину гну, пирожки, понимаешь, стряпаю.
— Я не прошаталась, я телёнка принимала, — возразила я с набитым ртом, потому что пирожки, несмотря на все мои претензии, были божественными. — И, между прочим, спасла репутацию полуночной ведьмы. Ну, почти.
Васька спрыгнул с подлокотника и уселся на стол, прямо передо мной, и уставился на меня так, будто ждал продолжения банкета.
— И как тебе эта осень, госпожа ведьма? — поинтересовался он с той самой интонацией, с которой обычно спрашивал, не пора ли мне замуж. — Всё ещё ходишь по лесу, вздыхаешь, листья нюхаешь? Или уже начала разговаривать с деревьями? Смотри, а то они начнут отвечать.
— Разговариваю, — не стала я отпираться. — И деревья отвечают. А что, тебе завидно?
— Мне? — кот фыркнул. — Я, между прочим, в этом лесу живу дольше тебя. Я тут всё знаю. Каждая белка мне должна. Каждая сойка — старая знакомая. Я, может, сам наполовину лесной дух, а ты тут со своим менеджерским образованием лезешь в мою епархию.
Гришка, который уже уселся напротив меня, подперев голову рукой, хмыкнул.
— Лесной дух, — проворчал он. — Ты в прошлом месяце застрял в форточке, когда за сметаной лез. Какой из тебя дух, ты ж обычный вор.
— Я не застрял, я задержался, — с достоинством ответил Васька. — И вообще, это была тактическая пауза.
Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение дня — коровы, кузнецы, начальники, дедлайны — медленно стекает с меня, как вода. Дом, свёрнутый в маленькую избушку снаружи и разворачивающийся в целый дворец внутри, жил своей жизнью: где-то наверху тихонько шелестели страницы книг в библиотеке, в лаборатории что-то булькало, зимний сад дышал теплом и цветением, а в гостиной пахло пирожками, чаем и домом. Здесь, в этом пространстве, где время текло иначе, а пространство подчинялось моей воле, я могла быть просто Алёной — уставшей, немного ворчливой, но по-настоящему счастливой. И, глядя на наглого кота, который уже тащил с тарелки второй пирожок, и на ворчащего домового, который делал вид, что не замечает этого нахальства, я поняла, что именно это и есть настоящая магия — не свернуть горы, не проклясть врага, а вот так, вечером, сидеть за столом в своём собственном, пусть и свёрнутом, мире и знать, что тебя здесь ждут.
Глава 3
Ближе к ночи, когда Васька уже дрых на подоконнике, свернувшись в пушистый чёрный шар, а Гришка ушёл в свою нору за печкой досматривать какие-то свои домовые сны, я тихо поднялась со стула и направилась в лабораторию. Ночь — моё время, и не только потому, что я полуночная ведьма, но и потому, что днём мне вечно кто-то мешает: то кузнецы с коровами, то начальники с отчётами, то кот с претензиями на мировое господство. А ночью дом затихал, пространство разворачивалось мягко и послушно, и лаборатория открывалась передо мной, как книга, которую можно читать сколько хочешь, не опасаясь, что кто-то заглянет через плечо.
Я вошла и зажгла свечи — обычные, восковые, пахнущие мёдом, потому что магический огонь в лаборатории я не любила: он давал слишком ровный свет, а мне нравилось, когда тени пляшут по стенам, как живые. Стол был завален кучей самых разных вещей: пучки сушёных трав, баночки с порошками, ступка с пестиком, чей-то зуб (не помню чей, но точно не мой), перо какой-то экзотической птицы и вчерашняя чашка чая, которую я забыла вынести. Лаборатория, в отличие от остального дома, никогда не убирала сама — она считала, что творческий беспорядок есть неотъемлемая часть колдовского процесса, и я была с ней полностью согласна.
Я надела фартук — тёмно-синий, с вышитыми по краю рунами защиты от брызг, — закатала рукава и с удовольствием потянулась, чувствуя, как сила начинает просыпаться во мне вместе с ночью. Ведьминский котёл, большой, чугунный, на трёх ногах, стоял в центре комнаты и ждал меня, как старый друг. Я щёлкнула пальцами, и под ним вспыхнуло синее пламя — не жаркое, а какое-то ласковое, которое грело, но не жгло. Вода в котле забулькала почти сразу, и я насыпала туда горсть соли — крупной, серой, собранной на берегу моря, которого нет ни в одном из моих миров, но которое существует где-то в глубине моей памяти.
— Ну что, начнём, — пробормотала я, потирая руки. — Зелье от бессонницы. Для мамы. Потому что она в прошлый раз жаловалась, что не спит из-за отчётов, а я, как хорошая дочь, должна что-то с этим сделать. Или хотя бы сделать вид.
Я взяла пучок лаванды, повертела его в руках, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, и бросила в котёл. Вода мгновенно окрасилась в нежно-сиреневый цвет, и по лаборатории поплыл аромат, от которого даже свечи, кажется, начали клевать носом. Следом отправились цветы ромашки — сухие, жёлтые, похожие на маленькие солнышки, которые кто-то предусмотрительно погасил, — и щепотка валерианы, от которой я всегда чихала, но которая была абсолютно необходима. Я чихнула. Дважды. Громко. Где-то за стеной Васька недовольно мяукнул, но не проснулся — он умел игнорировать мои колдовские эксцессы с истинно кошачьим достоинством.
— Теперь самое интересное, — сказала я вслух, потому что в лаборатории я всегда разговаривала сама с собой, и это было совершенно нормально, между прочим, потому что в ведьминском ремесле без комментариев