Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Этот гад тут же закивал.
Я щелкнула пальцами и вмиг перенеслась поближе к дому Сидора. Вместе с ним, конечно. Должен же кто-то корову держать, когда я буду ею заниматься.
Мы возникли прямо посреди двора Сидора — я, он и облако пожухлых листьев, которое за нами увязалось из леса и теперь медленно оседало на его драгоценную, выметенную до блеска дорожку. Кузнец, надо отдать ему должное, даже не пикнул, только глазами захлопал, как сова, которую неожиданно вытащили из дупла на солнечный свет. А я стояла, скрестив руки на груди, и с тихим, почти невинным любопытством осматривала его хозяйство, потому что, честно говоря, бывала я здесь нечасто — Сидор предпочитал таскаться ко мне в лес, а не звать меня к себе, и я подозревала, что причина тому была вовсе не в его занятости, а в том, что он стеснялся своей избы. И правильно стеснялся, между нами говоря, потому что двор его напоминал поле битвы между курами и грязью, где победу, судя по всему, одержали куры.
— Ну и где твоя Глашка? — поинтересовалась я, стряхивая с плеча прилипший лист клёна, который, видимо, решил, что ему тоже есть дело до коровьих родов. — Или ты меня сюда для того притащил, чтобы я твоими курами полюбовалась? Слушай, Сидор, а куры у тебя, я смотрю, упитанные. Может, ты их вместо коровы доить будешь? Молоко, правда, будет мелкое и с перьями, но зато много.
Сидор посмотрел на меня с такой укоризной, будто я только что предложила ему продать душу за мешок репы, и молча махнул рукой в сторону сарая. Сарай, надо сказать, был единственным строением во дворе, которое выглядело так, будто его строили с уважением к материалу, — тёмное дерево, крепкие ворота, и даже щеколда на месте, а не висела на честном слове, как всё остальное в его хозяйстве. Я вздохнула, поправила подол юбки, который уже успел собрать на себя всю дворовую грязь, и направилась внутрь, чувствуя себя при этом не ведьмой, а повитухой, которую выдернули из уютного осеннего леса ради какой-то бурёнки.
Внутри пахло сеном и тёплым молоком, ну а еще страхом, и этот запах я узнала бы из тысячи, потому что животные, как и люди, тоже пахнут страхом, только честнее и без притворства. Глашка лежала на боку в дальнем углу, тяжело дыша, и её огромные, влажные глаза были полны такого отчаяния, что я невольно почувствовала укол совести за своё ворчание. Корова была крупной, рыже-пятнистой, с белой мордой, и живот у неё раздулся так, что было видно — телёнок идёт неправильно. Я присела рядом на корточки, положила ладонь на её горячий, вздрагивающий бок и закрыла глаза, слушая, как внутри неё бьётся чужая, маленькая жизнь. Ведьма я или нет, в конце концов, и не для того меня учили разговаривать с живым, чтобы я тут разводила драму из-за испорченной прогулки.
— Сидор, — позвала я, не открывая глаз, — иди сюда и держи её за голову. И не вздумай причитать, а то я тебя вместо телёнка вытащу.
Кузнец, к его чести, причитать не стал, только сопел так громко, что Глашка, кажется, начала переживать уже за него, а не за себя. Я размяла пальцы, пробормотала под нос старое, как сам лес, наговорное слово, которое всегда помогало моей бабке при трудных отёлах, и повела руками вдоль её живота, мягко, но настойчиво направляя маленькое тельце в нужную сторону. Минута, другая, третья — я открыла глаза, и вот уже Глашка напряглась, дёрнулась, и на свет, мокрый и нелепый, вывалился телёнок, тёмно-рыжий, с белой звёздочкой на лбу, которую он, видимо, унаследовал от какой-то далёкой и очень благородной коровы. Сидор издал звук, который я могу описать только как смесь рёва, стона и восторга, и плюхнулся на колени рядом с новорождённым, забыв и про меня, и про своё достоинство, и про то, что он вообще-то самый умный среди крестьян.
— Глашка! — заорал он так, что корова вздрогнула. — Глашка, родила! Телёночек! Бычок! Ох, матушка ведьма, ох, спасибо тебе, век не забуду, век буду за тебя молиться, хоть ты и ведьма, хоть и полуночная, хоть ты меня и проклясть грозилась, а я всё равно буду…
— Будешь, будешь, — перебила я его, поднимаясь и отряхивая руки о какой-то мешок, который, судя по запаху, когда-то содержал овёс. — Ты не молиться будешь, Сидор, а долг отдавать. Я, кажется, ясно сказала: едой. И не вздумай принести мне полмешка репы, как в прошлый раз, потому что тогда я тебе не только корову прокляну, а весь двор вместе с курами и вот этим вот телёнком, который, между прочим, на тебя похож.
Телёнок, честно говоря, на Сидора ни капли не походил, он был гораздо симпатичнее, но кузнец всё равно просиял так, будто я ему комплимент сделала, и принялся суетиться вокруг Глашки, которая уже поднимала голову и смотрела на своё дитя с таким материнским умилением, что мне даже стало немного стыдно за всю ту иронию, которую я растратила по дороге сюда. Я вышла из сарая на двор, вдохнула свежий, чуть морозный воздух, который тут же забил лёгкие после тёплого, спёртого сена, и улыбнулась — тихо, про себя, потому что нечего было показывать этому нахалу, что я, оказывается, умею радоваться чужому счастью.
— Матушка ведьма! — донеслось из сарая. — А можно я вас ещё раз побеспокою? Ну, если Глашка второй раз не разродится? Или если у неё молоко пропадёт? Или если…
— Сидор! — рявкнула я, оборачиваясь. — Если ты меня ещё раз побеспокоишь по пустякам, я тебя превращу в дятла. Будешь целыми днями долбить деревья и питаться личинками. И это, между прочим, не проклятие, а повышение — хоть какая-то польза от тебя лесу будет.
Из сарая послышалось что-то невнятное, но я уже не слушала. Я щёлкнула пальцами, и лес принял меня обратно — в золото, в багрянец, в тишину, в тот самый мир, где мне никто не докучал коровами и кузнецами. Правда, на этот раз я захватила с собой запах сена и молока, и он ещё долго витал вокруг меня, пока я шла по знакомой тропинке, и, честно говоря, он был не таким уж и плохим дополнением к осеннему воздуху. Но Сидору я этого, конечно, никогда не скажу.