Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Тётка Марфа открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сидор её опередил.
— Матушка, так беда же! Огород у Марфы затопило, куры у Петра не несутся, а у меня корова мычит не по-нашему! Это всё нечистая сила! Надо срочно…
Я не дослушала. Что-то внутри меня — то самое, что ночью варит зелья и сворачивает горы, а утром не выносит идиотов, — щёлкнуло, как замок, и я, не задумываясь, подняла руку. В ладони вспыхнул магический шар — синий, с искрами, тёплый и тяжёлый, как гнев, — и я, с чувством, с наслаждением, со всей той злостью, что накопилась за эту бесконечную ночь и это невыносимое утро, швырнула его в толпу. Шар полетел, оставляя за собой светящийся след, ударился о землю прямо перед Сидором — и взорвался. Не сильно, не смертельно, но достаточно, чтобы поднять облако пыли, листьев и мелких щепок, чтобы все зажмурились, пригнулись и на секунду замолчали.
Тишина. Наконец-то. Я стояла в окне, скрестив руки на груди, и смотрела на них сверху вниз, как императрица на провинившихся придворных. Сидор медленно выпрямился, отряхнул с плеча листья и посмотрел на меня с таким ужасом, будто я только что превратила его любимую наковальню в жабу. Тётка Марфа прижала руки к груди и, кажется, начала молиться — хотя, насколько я знала, она была не из верующих, а из тех, кто верит только в выгоду.
— Ну? — спросила я. — Ещё есть что сказать?
Секунду все молчали. Потом Сидор открыл рот. Потом тётка Марфа открыла рот. Потом один из мужиков, чьего имени я так и не вспомнила, открыл рот — и крики возобновились, ещё громче, ещё отчаяннее, ещё более вселенские.
— Матушка ведьма! Нечистая сила! Огород! Куры! Корова! Помоги-и-и!
Я закрыла глаза. Медленно, глубоко вздохнула. И поняла, что сегодня, видимо, придётся всё-таки вставать. Потому что полуночная ведьма — это не только про горы, которые можно свернуть ночью, но и про коров, которые мычат не по-нашему, и про огороды, которые затопило, и про кур, которые не несутся, — и всё это, к сожалению, происходило не в полночь, а в шесть утра, когда я была злая, сонная и абсолютно не готовая быть доброй феей-спасительницей. Я отвернулась от окна, накинула халат поплотнее — драконы на нём смотрели на меня с укором, — и пошла вниз, к Гришке, к Ваське, к чайнику и к своей несчастной, но всё-таки любимой жизни, в которой даже утро начиналось с криков, взрывов и магических шаров.
Глава 5
Поесть мне не дали. Я успела только дойти до кухни, где Гришка уже хлопотал у печи, ворча что-то про «ведьм, которые шляются по утрам неизвестно где», и где на столе дымилась тарелка каши с тыквой — моей любимой, между прочим, — как крики с улицы возобновились с новой силой. Я замерла с ложкой в руке, глядя на эту тарелку так, будто прощалась с ней навсегда. Каша парила, тыква золотилась, масло таяло янтарной лужицей — и всё это великолепие медленно остывало под аккомпанемент деревенского хора, который, судя по всему, решил, что моё терпение — это бесконечный ресурс, как воздух или глупость Сидора.
— Матушка ведьма! — доносилось с улицы. — Ты чего швыряешься? Мы же по делу! Огород! Куры! Корова!
— Да чтоб вас всех… — начала я, но договорить не успела, потому что Гришка, выглянувший из-за печки, посмотрел на меня с таким укором, будто это я была виновата в том, что какие-то идиоты не дают мне позавтракать.
— Иди уже, — проворчал он, снимая тарелку со стола и накрывая её полотенцем. — Всё равно не поешь, пока эти не замолчат. А я подогрею, когда вернёшься. Если вернёшься.
Я посмотрела на него. Потом на кашу. Потом на Ваську, который сидел на подоконнике и с интересом наблюдал за моими метаниями, явно делая ставки — то ли я пойду и всех убью, то ли лягу обратно спать и пропущу всё самое интересное.
— Ладно, — сказала я тихо, и это «ладно» прозвучало так, что даже Васька, кажется, передумал делать ставки. — Ладно. Сейчас я с ними поговорю.
Я вышла на порог в чём была. А была я, надо сказать, в ночной рубашке, поверх которой был накинут бабушкин халат с драконами, в тапках, с растрёпанными волосами и с таким выражением лица, которое в приличных мирах называлось бы «предсмертным», а в моём случае означало «я сейчас буду колдовать, и лучше бы вам всем стоять очень тихо». За моей спиной из избушки доносился запах каши, тёплый и дразнящий, и этот запах был последней каплей. Я подняла руку. Не для того, чтобы швырнуть шар — шары кончились, а новые было лень создавать, — а для того, чтобы сделать то, что ведьмы умеют лучше всего: просто, без затей, без эффектов, без всяких там искр и взрывов, — я щёлкнула пальцами и произнесла одно короткое, злое, очень старое слово.
Тишина. Настоящая, полная, звенящая тишина. Тётка Марфа открыла рот — и не издала ни звука. Сидор попытался что-то сказать — и только беззвучно шевелил губами, как рыба, вытащенная на берег. Мужики, чьих имён я так и не вспомнила, хватались за горло, за голову, за своих соседей, но всё это происходило в абсолютном, идеальном молчании. Только ветер шелестел листьями, только где-то вдалеке каркнула ворона, только Васька, высунувший морду из-за моей ноги, издал короткое, одобрительное «м-р-р», которое в этой тишине прозвучало как аплодисменты.
Я посмотрела на них. Они на меня. В их глазах был ужас, смешанный с чем-то похожим на облегчение, потому что немота — это всё-таки лучше, чем превращение в жабу. Я вздохнула, поправила халат, и щёлкнула пальцами во второй раз. Народ исчез. Просто растворился в воздухе, как утренний туман, как дым от костра, как моё желание завтракать в тишине, — и через мгновение каждый из них оказался у себя дома: Сидор — в своей кузнице, где его ждала напуганная Глашка с телёнком,