Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Я села на кровати. Васька, который спал у меня в ногах, свернувшись в пушистый шар, поднял голову и посмотрел на окно. Потом на меня. Потом снова на окно. И сказал:
— Снег.
— Снег, — согласилась я.
— Первый, — уточнил кот.
— Первый, — кивнула я.
— Раньше, чем обычно, — сказал Васька. — Обычно он выпадает в конце октября. А сейчас только середина. Значит, зима будет долгая. И холодная. И я, между прочим, не люблю холод. Я, между прочим, тёплый кот. Мне нужно тепло. И сметана. И подоконник, на котором не дует.
— Подоконник у тебя тёплый, — ответила я, вставая. — И сметана есть. И вообще, Васька, ты наполовину лесной дух. Тебе не должно быть холодно. Ты же дух. Духи не мёрзнут.
— Духи не мёрзнут, — согласился кот. — Но я не совсем дух. Я наполовину дух. А наполовину кот. А коты мёрзнут. Это научный факт.
Я не стала спорить. Я накинула халат и спустилась вниз, где Гришка уже хлопотал у печки. Печь была растоплена, и в доме пахло дровами, пирогами и чем-то ещё, тёплым, домашним. Гришка, увидев меня, сказал:
— Снег выпал.
— Я знаю, — ответила я, садясь за стол. — Васька уже сообщил. Он недоволен. Говорит, что замёрзнет.
— Он не замёрзнет, — проворчал Гришка, ставя передо мной чашку чая. — Он жирный. У него шерсть. У него подоконник тёплый. Он просто ворчит. Это его работа. Ворчать и есть сметану. И спать. И иногда шипеть на гостей. Но гостей давно не было. Так что он скучает. И ворчит от скуки.
— Я не ворчу от скуки, — раздалось с лестницы. Васька спускался — медленно, с достоинством, лапа за лапой, — и на его морде было выражение, которое можно было перевести как «я тут ни при чём, но я всё слышал». — Я ворчу потому, что у меня есть мнение. И я его высказываю. Это называется «гражданская позиция». Ты, Гришка, не понимаешь. Ты домовой. Ты живёшь за печкой. Тебе тепло. А я живу на подоконнике. И там дует.
— Я тебе говорил, — сказал Гришка, — не сиди на подоконнике, когда холодно. Сиди на кресле. Или на стуле. Или на столе. Но ты же упрямый. Ты же кот. Тебе надо на подоконнике. Чтобы всех видеть. Чтобы контролировать. Чтобы шипеть на всех, кто мимо проходит.
— Я не шиплю на всех, — обиделся Васька. — Я шиплю только на тех, кто заслуживает. Это разные вещи.
Я пила чай и смотрела в окно. Снег всё ещё шёл — тихо, медленно, большими хлопьями, — и лес за окном стоял белый, и на душе у меня было как-то спокойно и светло. Я любила первый снег. Любила этот момент, когда мир вдруг становится тише, чище, как будто кто-то большой и невидимый накрыл его белым одеялом и сказал: «Всё, хватит. Отдохни». Осень — это суета. Осень — это колодцы, куры, коровы и свитки. А первый снег — это покой. Это тишина. Это момент, когда можно просто сидеть у окна, пить чай и никуда не спешить.
— Гришка, — позвала я. — А пироги ещё есть?
— Есть, — ответил домовой. — С яблоками. И с капустой. И ещё что-то, но я забыл, с чем. Я утром пёк. Пока ты спала.
— А почему ты не разбудил меня? — спросила я. — Я бы помогла.
— Помогла бы она, — Гришка фыркнул. — Ты бы пришла, съела половину теста, потом сказала, что тебе надо в лабораторию, и ушла. Я тебя знаю. Ты не помощник. Ты едок. И это нормально. Едоки тоже нужны. Кто-то же должен есть то, что я пеку.
Я не стала спорить. Я взяла пирог — с яблоками, тёплый ещё, — и откусила. И в этот момент за окном что-то стукнуло. Я посмотрела. За окном, на ветке старой берёзы, сидела ворона. Чёрная, большая, с блестящими глазами, и она смотрела прямо на меня. И в её взгляде было что-то такое, от чего я немедленно напряглась
— Васька, — сказала я медленно. — Там ворона.
— Ворона, — согласился кот, подходя к окну. — И что? Вороны тут живут. Это лес. В лесу водятся вороны. Это нормально.
— Она смотрит на меня, — сказала я. — Она смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать.
— Вороны не говорят, — ответил Васька. — Вороны каркают. И иногда воруют блестящее. Это их работа. Не обращай внимания.
Ворона посмотрела на меня снова — и я поняла, что это не просто ворона.
— Гришка, — сказала я, вставая. — Открой окно.
— Ты с ума сошла? — Гришка выглянул из-за печки. — Там холодно. Там снег. Там ворона. Если ты её впустишь, она украдёт что-нибудь. Или нагадит. Или и то и другое.
— Открой окно, — повторила я. — Это не просто ворона. Это ворона с посланием. И я хочу знать, с каким.
Гришка вздохнул, но открыл. Ворона влетела — большая, чёрная, с шумом, — и уселась на спинку кресла, и посмотрела на меня с выражением, которое можно было перевести примерно как: «Ну, наконец-то. Я тут полчаса мёрзну, а ты пироги ешь». В клюве у неё был небольшой свёрток — тёмная ткань, перевязанная верёвкой. Она положила его на стол, каркнула ещё раз и посмотрела на меня выжидающе.
— Спасибо, — сказала я, развязывая свёрток. — Надеюсь, это не очередной свиток. Свитков мне на этот год хватило.
В свёртке оказался небольшой флакон — тёмное стекло, пробковая крышка, — и записка. Почерк был знакомый. Очень знакомый. Я развернула записку и прочитала: «Алена. Это настойка от деда. Он забыл её оставить. Он говорит, что она от всего. От простуды, от усталости, от плохого настроения. И от историков. Особенно от историков. Пей по одной ложке. Не больше. Дед говорит, что если больше, то можно увидеть драконов. А драконы — это на любителя. Бабушка».
Я засмеялась. Васька немедленно заглянул в записку.
— Настойка, — сказал он мечтательно. — От деда. От всего. И от историков. Я, между прочим, тоже хочу от историков. Они приходят, пьют чай, смотрят на