Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
— Тебе нельзя, — отрезала я, убирая флакон. — Ты и без настойки слишком наглый. А с настойкой ты вообще будешь петь песни на крыше до утра. И ворона, — я повернулась к птице, которая всё ещё сидела на спинке кресла, — спасибо тебе. Ты, я смотрю, не просто ворона. Ты — курьер. Это уважаемая профессия.
Ворона каркнула — на этот раз как-то довольно, — и перелетела на подоконник, где Васька немедленно уступил ей место. Это было странно. Васька никогда никому не уступал место. Но ворона была большая, и у неё был клюв, и, наверное, Васька решил, что дипломатия — это тоже неплохо.
Снег за окном всё шёл. Первый снег. Раньше, чем обычно. И я, полуночная ведьма, менеджер среднего звена и просто Алёна, сидела за столом, пила чай, ела пирог с яблоками и думала о том, что зима будет долгой. И холодной.
Глава 16
Старосту звали Бертран — имя, которое в Дарлионе встречалось нечасто, но которое он унаследовал от деда, а дед — от своего деда, и так далее, до тех времён, когда в этих краях ещё жили рыцари и трубадуры. Бертран был мужиком степенным, бородатым, с руками, привыкшими к работе, и с голосом, который в обычной жизни звучал ровно и спокойно, но сейчас, когда он влетел в мою гостиную, этот голос дрожал так, будто его обладатель только что повстречал привидение.
— Матушка ведьма! — заорал он с порога, хотя я стояла в двух шагах и прекрасно его видела. — Бунт! Домовые взбунтовались!
Я отложила недоеденный пирог и посмотрела на него. Бертран был весь в муке. С головы до ног. Борода у него побелела, будто он только что сунул голову в мешок, и с неё капало — снег, растаявший от тепла, смешивался с мукой и стекал на пол.
— Бертран, — сказала я. — Ты чего в муке?
— Домовые! — выдохнул он, падая на стул. — Они захватили кухни! Все кухни! Всей деревней! Они выгнали хозяек, заперлись и что-то делают! Что-то страшное! Я заглянул в окно — а там мука летает! Сама! По воздуху! И тесто само месится! И печи сами топятся! И они поют! Хором! Что-то такое… такое…
— Какое? — я присела напротив, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то среднее между любопытством и желанием немедленно пойти и посмотреть.
— Я не разобрал! — Бертран схватился за голову. — Что-то про «свободу» и «тесто»! И ещё про «равенство»! И про «пироги»! Матушка ведьма, они же нам всю деревню разнесут! Они же муку переведут! Они же…
— Бертран, — перебила я. — Дыши. Медленно. Вот так. Хорошо. А теперь скажи мне: с чего всё началось?
Бертран дышал. Медленно, как я велела. Потом посмотрел на меня и сказал:
— С того, что Марфа своего домового обидела. Ну, того, который у неё в избе живёт. Она ему сказала, что он плохо печку топит, и что от него дым, и что она его выгонит, если он не научится. А он, видать, обиделся. И ушёл. А потом вернулся. С другими. И они… они…
— Устроили забастовку, — закончила я.
— Чего? — Бертран непонимающе уставился на меня.
— Забастовку, — повторила я. — Это когда работники отказываются работать и выдвигают требования. Ты что, не слышал?
Бертран смотрел на меня так, будто я сказала ему, что домовые умеют летать на метлах.
— Матушка ведьма, — сказал он медленно. — Ты хочешь сказать, что они… они бастуют?
— Судя по тому, что ты описал, — да, — кивнула я. — Они захватили кухни, выгнали хозяек, месят тесто, топят печи и поют про свободу и равенство. Это классика. Требования, скорее всего, такие: уважение, хорошее отношение, возможно, повышение пайка. Может, ещё выходной раз в неделю. Или раз в месяц. Домовые — народ работящий, но и отдыхать тоже хотят.
Бертран открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Выходной? — переспросил он. — Домовому?
— А что, — я пожала плечами. — Он что, не человек? Ну, в смысле, не живой? Он живой. Он работает. Он имеет право на отдых. Я, между прочим, тоже работаю. И я тоже хочу выходной. Но у меня его нет. Потому что я ведьма. А ведьмы не отдыхают. Ведьмы либо работают, либо спят. А сон — это не отдых. Это восстановление магических сил. Это разные вещи.
— Матушка, — сказал Бертран умоляюще. — Ты поможешь? Пожалуйста. Я не знаю, что делать. Я староста. Я должен решать проблемы. А я не знаю как. Я им кричал — они не слушают. Я им грозил — они смеются. Один из них, кажется, даже показал мне что-то неприличное. Я не разобрал, что именно, но это было неприлично.
— Это классика, — повторила я, вставая. — Они тебя проверяют. Смотрят, сдашься ты или нет. Если сдашься — они победят. Если нет — они будут выдвигать требования. И, скорее всего, требования будут справедливые. Домовые не требуют многого. Они требуют уважения. И пирогов. И чтобы их не выгоняли.
Я накинула шубу — зимнюю, тёплую, с меховой оторочкой, которую я купила в одном из миров и которая, честно говоря, была мне великовата, но зато грела отлично, — и натянула сапоги. Васька, который всё это время сидел на подоконнике и слушал, немедленно спрыгнул.
— Я с тобой, — сказал он. — Я хочу посмотреть на бунтующих домовых. Это интересно. Я, между прочим, никогда не видел бунтующих домовых. Только бунтующих котов. А это не то же самое. Коты бунтуют громче, но менее организованно.
— Ладно, — сказала я. — Идём. Но, Васька, если ты начнёшь шипеть на домовых или подстрекать их к новым требованиям, я тебя запру в лаборатории. На неделю. Будешь сидеть среди сушёных трав и думать о своём поведении.
— Я не буду подстрекать, — обиделся Васька. — Я буду наблюдать. Я, между прочим, тоже угнетённый. Я кот. Меня кормят сметаной, но не всегда вовремя. Я тоже имею требования. Но я их выдвину позже. Когда домовые победят. Или когда они потерпят поражение. Посмотрим, как пойдёт.
Я подошла к зеркалу в гостиной — тому самому, через которое я обычно открывала портал. Бертран