Истинная для бывшего мужа-дракона - Рия Адри

Орвин, сидевший под охраной Тирна, медленно поднял голову.

— Слепок.

Арвен повернулся к нему.

— Объясни.

— Когда душу вытягивали из прежнего тела, часть памяти осталась в нервной ткани. При долгом удержании аппаратом и родственной крови мог сформироваться слепок личности. Он умеет говорить, узнавать людей, повторять реакции.

— Живой? — спросила я.

Орвин помолчал.

— Недостаточно, чтобы быть душой. Достаточно, чтобы хотеть выжить.

Меня качнуло.

Я посмотрела на прежнее тело. На руки, которые были моими. На волосы, лицо, губы. На маму, которая гладила меня по щеке, не зная, что перед ней не дочь, а отпечаток.

— Его можно убрать, не убив тело?

— Можно, если забрать обратный узел у Малхара и вернуть вашу душу. Или закрыть тело навсегда.

— Закрыть?

Орвин отвёл глаза.

Самуил ответил за него:

— Отключить путь. Тогда слепок останется там, а ты здесь. Дверь домой закроется.

Мир снова стал узким.

Арвен сказал тихо:

— Выбор не сейчас.

Он не сказал “не думай”. Не сказал “забудь”. Просто поставил границу перед пропастью, в которую я уже начала смотреть.

Мама в окне между мирами помогала моему прежнему телу лечь обратно. Врачи говорили с ней, задавали вопросы. Слепок отвечал. Медленно, с паузами. Но достаточно убедительно.

— Спросите то, что не могла знать память тела, — сказал Арвен.

Я подняла глаза.

— Что?

— Орвин сказал: слепок держит память нервной ткани. Значит, личные вещи, слова, события, которые ты не произносила, могут быть недоступны.

— Она может знать многое.

— Не всё.

Я подошла к окну. Мара вскрикнула от боли, потому что канал пошёл через неё, но кивнула мне.

— Говорите. Я выдержу.

Я сглотнула.

— Мама.

Там, в палате, мама замерла.

Слепок в моём теле резко повернул голову.

— Не слушай её.

— Мама, спроси меня о месте, куда мы ездили после папиных похорон.

Мама побледнела.

Это было наше. Не запись. Не фотография. Не вещь. День, о котором мы никогда не говорили вслух с посторонними.

— Лина… — прошептала она.

Слепок улыбнулся.

— На море, мам. Ты же знаешь. Мы ездили к воде.

Мама вздрогнула.

Я закрыла глаза.

Неверно.

Мы ездили не к морю. К маленькой церкви за городом, хотя ни я, ни мама не были церковными людьми. Она тогда сказала, что ей нужно место, где можно молчать и чтобы никто не требовал держаться.

Мама медленно отступила от кровати.

— Нет, — сказала она.

Слепок изменился в лице.

— Мам?

Мама смотрела уже не как на чудо.

Как на опасность.

— Ты не Лина.

Слепок резко сел.

— Я вернулась! Ты же видишь!

В его голосе прорезалось что-то чужое. Голодное. Детское и злое одновременно.

Врачи переглянулись. Один шагнул к кровати.

— Пациентке нельзя волноваться.

Слепок повернулся к нему.

— Уберите её из палаты, — сказал он моим голосом. — Она мешает мне жить.

Мама ахнула.

Арвен резко сказал:

— Канал закрыть.

— Нет! — Я схватилась за край стола. — Мама там одна!

— Если слепок поймёт, что ты можешь говорить, он ударит через мать.

— Он уже ударил!

— Лина.

Голос стал жёстче.

Я повернулась к нему.

— Она моя мать!

— И поэтому ей нужна ты живая и думающая. Не рвущаяся в ловушку.

Это было жестоко.

И правда.

Мара стиснула зубы и подняла руку.

— Я могу передать одно слово. Прямо ей. Без слепка.

Самуил резко повернулся.

— Мара, нет.

— Одно слово, — повторила она. — Хранитель может.

— Это ударит по тебе.

— Уже бьёт.

Она посмотрела на меня.

— Что передать?

Я смотрела на маму в больничной палате. Она стояла у стены, прижимая руки к груди, а медсестра пыталась вывести её наружу. Слепок лежал на кровати и плакал моими слезами. Красиво. Убедительно. Опасно.

Одно слово.

Что может удержать мать, когда перед ней лицо дочери?

Я прошептала:

— Синяя.

Мара закрыла глаза.

Белая линия на её запястье вспыхнула.

В палате мама остановилась.

Вздрогнула.

Оглянулась к пустому углу, будто услышала меня прямо у уха.

Синяя коробка.

Наш знак.

Мама выпрямилась и больше не дала медсестре себя увести. Она достала телефон, начала звонить. Кому — я не знала. Но лицо её изменилось. Стало страшным. Материнским. Собранным.

Канал дрогнул.

Слепок перестал плакать и посмотрел прямо в наше окно.

— Ты думаешь, она выберет тебя? — спросил он. — У тебя чужое лицо. Чужая кровь. Чужой мужчина рядом. А я — её дочь.

Окно погасло.

Мара упала.

Я успела подхватить её вместе с Самуилом. Она была в сознании, но дрожала так сильно, что зубы стучали.

— Мара…

— Сказала, — выдохнула она. — Она услышала.

Арвен уже отдавал приказы:

— Тирн, Орвин под охраной. Лаурис, протокол о слепке. Самуил, Мара и Лина — в безопасную комнату. Элиру не трогать. Саан под замок.

Элира в новом теле сидела у капсулы, бледная, с одеялом на плечах. Она смотрела на меня новыми глазами.

— Лина…

Я попыталась улыбнуться.

— С возвращением.

— У вас забрали дом.

Я посмотрела на потухшее окно между мирами.

— Нет. Его заняли.

Метка на руке отозвалась теплом Арвена.

Он подошёл ближе. Остановился на расстоянии.

— Мы вернём его тебе, если ты решишь вернуться.

— А если нет?

— Тогда никто не будет жить твоей жизнью вместо тебя.

Снаружи ударил колокол.

Не Саан. Не храм.

Совет.

Лаурис побледнела.

— Малхар начал полное заседание раньше. Не через три дня.

В дверь лаборатории постучали.

Гаррет вошёл с окровавленным письмом в руке.

— Милорд. Из столицы. Верховный судья объявил, что настоящая Лина вернулась в свой мир, а здесь остался опасный осколок души, связанный с драконом.

Арвен взял письмо.

Прочёл.

Его лицо стало ледяным.

— Он требует доставить тебя в столицу для уничтожения.

Глава 13

Глава 13

Слово “уничтожение” оказалось удивительно официальным.

В письме Малхара оно стояло спокойно, без лишней жестокости, среди печатей, ссылок на старые законы и аккуратных формулировок. “Осколок чужеродной души”. “Опасная привязка к дракону”. “Угроза межмировому равновесию”. “Очищение тела и закрытие незаконной связи”.

Я читала строки дважды.

Потом отдала письмо Лаурис.

— Это юридически возможно?

Судья не ответила сразу. Лицо у неё было бледным, но взгляд работал быстро.

— При полной процедуре — нет. При