Когда ты говоришь моё имя - Надежда Ковалёва

всё же иногда казалась похожей на разговор с человеком, которому выдали подробную инструкцию о том, как её не обидеть. Лера не хотела очередной ночи, наполненной правильными словами. Она убрала стакан, обняла колени и некоторое время прислушивалась к тому, как Максим передвигается по комнате: он прикрыл дверь ровно настолько, чтобы свет из коридора не попадал ей в глаза, потом поднял с пола сброшенный плед и положил на спинку кресла.

— Можешь остаться до утра? — попросила она, когда желание снова оказаться одной стало совсем невыносимым. — Мне не нужно ничего обсуждать. Просто побудь здесь.

Максим согласился без привычной попытки заранее всё предусмотреть. Он забрал с письменного стола книгу, но, прежде чем сесть, остановился возле широкой кровати; Лера поняла, что он ожидает от неё ещё какого-то решения, и раздражение вспыхнуло прежде, чем она успела подумать. В конце концов, они уже были близки, и почему теперь человеку требовалось письменное приглашение даже для того, чтобы лечь рядом? Однако он выбрал старое кресло у окна, набросил на колени плед и устроился так, будто собирался просидеть здесь всю ночь.

— Ты серьёзно? — спросила Лера, рассматривая его позу. — У тебя ноги до утра затекут. Кровать, между прочим, никто не отменял.

Максим признался, что услышал просьбу именно так: побыть поблизости, не заставляя её заботиться ещё и о том, что он может ожидать. Лера хотела назвать это чрезмерной предусмотрительностью, но вовремя заметила усталость на его лице. Он пришёл по первому крику, спросил, что ей нужно, и теперь пытался выполнить её просьбу в меру собственного понимания.

— Подушку хотя бы возьми из шкафа, — сказала она. — Я не собираюсь завтра отвечать за твой больной позвоночник перед советом директоров.

Среда, 21 октября 2026 года. 12:05.

К полудню стол в библиотеке снова оказался завален бумагами, хотя утром Лера потратила почти час, раскладывая материалы по папкам. Слева лежали планы западного крыла с отметками о раскрытых проходах, справа — копии актов консервации, а между ними Максим поставил два ноутбука. На одном были открыты старые выписки фонда Воронских, полученные после независимого запроса, на другом — таблица с номерами, переписанными Лерой с внутренней стенки шкафа в обгоревшем архиве. Цифры из 2002 и 2003 годов, прежде казавшиеся случайными пометками на дереве, начали складываться в последовательность операций.

Лера придвинула свой блокнот к краю стола, освобождая место для распечаток. В последние дни работа над зданием всё чаще требовала от неё разбираться в вещах, которыми она предпочла бы не заниматься: старых платежах, доверенностях, чужих полномочиях. Она умела читать смету и видеть, где завышена стоимость материалов; истории о движении денег между компаниями были территорией Максима. Но номера на шкафу обнаружила она, а значит, связь финансов с помещением могла оказаться важной и для обследования. Ей не хотелось снова услышать, что эта часть дела к проекту не относится.

Максим повернул к Лере распечатку и показал несколько переводов со счетов семейного фонда на фирмы, вскоре прекратившие существование. Часть платежей приходилась на аварийные работы после пожара, однако назначения были сформулированы настолько общо, что определить, какие суммы действительно пошли на восстановление дома, по выпискам не получалось. Лера придержала край листа, сверяясь с актами: сами по себе эти записи не доказывали хищения, ведь при срочном ремонте могли привлекать временных подрядчиков, а за двадцать три года бумаги терялись даже в аккуратных архивах. И всё же некоторые суммы перечислили уже после того, как указанные в актах работы считались завершёнными.

— Смотри, здесь повторяется номер, который был написан на шкафу возле даты, — сказала она, сопоставляя фотографию со строкой на экране. — Значит, кто-то из людей, работавших в архиве, следил за этими переводами отдельно. Не обязательно потому, что подозревал преступление, но зачем записывать их на дереве, если все выписки лежали в папках?

Сопоставив цифры на снимке с датами в реестре, Максим высказал более простую версию: сотрудник мог временно помечать незакрытые счета, пока разбирал бумаги. Но сохранившиеся надписи шли по датам, а рядом с некоторыми номерами стояли короткие отметки, которые не совпадали с бухгалтерскими сокращениями. Он предложил не пытаться расшифровать их наугад и перенести в отдельную таблицу для проверки. Лера согласилась, хотя ей хотелось немедленно соединить каждую цифру с найденной комнатой и понять, кто оставил эти записи перед пожаром.

На одном из сканов обнаружились две подписи: Виктора Воронского и финансового представителя фонда. Вторая напоминала размашистую подпись Александра Рейна, знакомую Лере по послепожарным актам. Она увеличила изображение, сравнила наклон букв и показала Максиму совпадающую петлю последнего росчерка. Сканы были не лучшего качества; печать местами перекрывала чернила, а бумагу фотографировали под углом. Тем не менее сходство бросалось в глаза, и оттого, как долго Максим не отвечал, становилось всё очевиднее, что он тоже его заметил.

— Ты собираешься проверять подпись? — спросила Лера. — Или сначала получишь от Александра объяснение, почему она здесь?

— Сначала подлинники. Некоторые документы подписывали через доверенных лиц, а часть проводили с факсимиле, — ответил Максим. — Я знаю, как выглядит его подпись, но этого недостаточно, чтобы обвинять человека.

У Максима были основания требовать подтверждений; его привычка принимать решения быстро не распространялась на человека, который после гибели Елены оставался рядом с ним много лет. Лера видела их за одним столом и помнила, каким лёгким мог быть разговор Максима с Рейном, когда речь заходила о детских проделках, часах или саде. Трудно было представить, что он без колебаний согласится увидеть в тех же руках подпись под сомнительными переводами.

— Мне тоже не нужны обвинения без доказательств, — сказала она наконец. — Только я боюсь, что ты будешь искать исключения для него дольше, чем для любого другого. Даже если выписки окажутся настоящими.

Максим болезненно сжал губы и напомнил, что осторожность в финансовом расследовании нельзя считать недостатком сама по себе. Лера признала это, но разговор оттого не стал приятнее. Вчера вечером они почти не касались темы Рейна, зато смогли вместе проверить новые фотографии стен и даже посмеяться над её бесконечными пометками на полях. Теперь за столом снова сидели заказчик и архитектор, которым необходимо было решить, какие факты можно считать установленными. От отношений между ними никуда не исчезала разница в том, сколько каждый из них был готов поставить под сомнение.

Последний перевод в распечатанной цепочке датировался концом октября 2003 года, примерно через пять недель после пожара. В то время Виктор Воронский, насколько знал Максим, всё ещё находился в клинике. Он показал Лере копию доверенности,