Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова
Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова краткое содержание
Я - ведьма, полуночная, да, сильная и умная. Живу в лесу, как и положено, в избе, с котом и домовым. Помогаю крестьянам, если они не сильно наглеют. И совсем не хочу замуж! Даже за странного типа со свитком!
Полуночные ведьмы тоже влюбляются - Надежда Игоревна Соколова читать онлайн бесплатно
Полуночные ведьмы тоже влюбляются
Глава 1
Я шла по лесу, и осень обнимала меня за плечи мягкими, чуть прохладными ладонями, сотканными из солнечного света и лёгкой грусти, а под моими ногами расстилался бесконечный ковёр из палых листьев — багряных, золотых, медных, — и каждый мой шаг отзывался в этом хрупком великолепии тихим, шелестящим вздохом. Я, ведьма, знавшая силу трав и шёпот камней, сейчас не колдовала — я просто дышала, впитывая в себя терпкий, влажный запах прелой листвы, мокрого мха и поздних грибов, прячущихся в тени коряг, и этот аромат казался мне дороже самых изысканных благовоний, потому что в нём была жизнь, настоящая и ничем не приукрашенная. Высокие ели и сосны возвышались надо мной, словно молчаливые стражи этого древнего царства, и их тёмная, почти чёрная зелень резко выделялась на фоне пылающих берёз и осин, чьи листья уже успели сменить свою летнюю зелень на пронзительный жёлтый и тревожный красный. Я проводила рукой по шершавой, тёплой коре сосны, чувствуя под пальцами живую энергию дерева, и думала о том, сколько же зим и вёсен оно видело, сколько ведьм и путников прошло мимо него, не поднимая глаз
Над моей головой, в просветах между тяжёлыми ветвями, кружились стаи перелётных птиц, и их тревожные, прощальные крики эхом отдавались где-то в глубине моей груди, напоминая о том, что всё в этом мире конечно, но в этой конечности была своя горькая красота. Дрозды и сойки суетились в кустах рябины, унизанных алыми гроздьями, и их деловитое щебетание казалось мне почти человеческим — они готовились к холодам, запасались, спорили, и в этой суете было столько жизни, что я невольно улыбалась. Где-то вдалеке, невидимая за плотной стеной деревьев, стучала своим неутомимым молотком лесная докторша — пёстрая дятлиха, и этот ритмичный, упорный звук был словно пульс самого леса, его сердцебиение, его несмолкаемая песня. Синицы, эти маленькие жёлтогрудые непоседы, перепархивали с ветки на ветку, заглядывая в каждую щель, в каждую трещинку коры, и их тоненькое, звенящее «ци-ци-фи» казалось мне самым нежным колокольчиком, какой только могла создать природа.
Я остановилась у старого поваленного дерева, чей ствол, покрытый мхом и лишайниками, напоминал мне о том, что даже смерть в этом лесу становится началом новой жизни, и увидела, как по нему деловито снуёт рыжая белка, таща в зубах большой коричневый орех. Её пушистый хвост мелькал среди ветвей, как огонёк, и я затаила дыхание, боясь спугнуть это маленькое, хлопотливое чудо, которое готовило свои кладовые к долгой зиме. Под корнями этого дерева, в мягкой, влажной земле, я заметила свежие следы — ровные, аккуратные отпечатки маленьких копытцев, и поняла, что здесь недавно проходила косуля, возможно, приходила на водопой к ручью, чей тихий, журчащий говорок доносился до меня сквозь заросли папоротника. Я представила, как она стоит там, грациозная и пугливая, наклонив свою изящную головку к холодной воде, и в её тёмных, влажных глазах отражается это золотое, умирающее небо.
Вот из-под моей ноги, шурша листвой, метнулся в сторону ёж, неся на своих колючках несколько сухих листьев, и я невольно рассмеялась тихо, глядя ему вслед, — такой он был серьёзный, такой озабоченный, словно нёс на себе все тяготы мира. Где-то в глубине леса, за оврагом, глухо и протяжно протрубил олень, и этот звук, низкий и вибрирующий, прокатился по всему лесу, отозвался в моей груди тёплой волной, напомнив о том, что где-то там, в чаще, идёт своя, древняя и вечная жизнь, в которую я не смею вмешиваться. Мыши-полёвки шуршали в траве, собирая зёрна и семена, и их торопливое, деловое шуршание было такой же неотъемлемой частью этого леса, как и крики птиц, как и шелест листьев, как и моё собственное дыхание.
Я наклонилась и сорвала несколько ягод брусники, ещё хранивших на себе прохладу утреннего тумана, и их кисловатый, терпкий сок обжёг мне язык, вернув меня в детство, когда я, маленькая ведьмочка, бегала по этим же тропинкам, собирая травы для первых своих зелий. Папоротники, уже тронутые желтизной, склонили надо мной свои резные, кружевные листья, и в их зарослях я разглядела семейство опят, облепивших пень, как маленькие, коричневые солнышки, и я мысленно поклонилась им, зная, что когда-нибудь они станут частью моего зимнего супа и моего зимнего зелья от простуды. Мох под моими ногами был мягким, как бархат, и я ступала по нему почтительно, как по ковру в храме, потому что весь этот лес был для меня храмом — древним, живым, полным тайн и чудес.
Внутри меня разливалось ровное, глубокое счастье, и я тихо радовалась этой жизни, этой осени, этому одиночеству, которое было вовсе не пустотой, а полным слиянием с миром, где каждая птица, каждый зверь, каждое дерево и каждая травинка были моими братьями и сёстрами. Я улыбалась своим мыслям и шла дальше, вдыхая этот пьянящий, пряный воздух, и знала, что впереди ещё много таких же волшебных, наполненных запахами и тишиной мгновений — и от этого предвкушения сердце моё билось ровно и светло, как билось оно, наверное, у всех ведьм во все времена, что умели просто идти по осеннему лесу и никуда не спешить.
— Матушка ведьма! — ворвался в мое уединение настойчивый мужской голос. — Матушка ведьма, помоги! Корова-то моя, Глашка, никак разродиться не может!
Сидор. Местный кузнец. Мой персональный мучитель. Закончил в детстве целых четыре класса местной школы, считает себя самым умным среди крестьян, и достает меня по пустякам. Ну вот кто, скажите, пойдет к ведьме, да не простой, а полуночной, то есть сильной и умелой, с такими пустяками? Да еще и выражаться будет по-умному? Корова у него, видите ли, разродиться не может. И потому надо меня по пустякам беспокоить!
Я вздохнула, тяжело так вздохнула. Затем повернулась к наглецу, мягко улыбнулась и пообещала:
— Сидор, прокляну.
Тот побледнел, но не отступил. Видно, корову жальче, чем себя, было.
— Прокляни, матушка ведьма! Прокляни, но помоги! — завыл он, грохаясь на колени прямо в пожухлую листву. Нет, ну гад такой. Весь пейзаж испортил. — Корова-то у меня одна, помру я без нее!
Ага, а с моим проклятием, значит, не помрет. Наивный.
— Встань, — поморщилась я. И этот нахал тут же подскочил, как мячик, угодливо заглядывая мне в глаза. — И смотри, будешь должен