Босс, снимайте полотенце! - Мэри Розфил

Я резко распахиваю глаза и ахаю.

Батурин. Он стоит прямо позади меня. Вплотную. Так близко, что я спиной чувствую твёрдость его груди и жар, исходящий от его тела. И кое-что ещё — тяжёлую, уже полутвёрдую выпуклость, которая упирается мне в поясницу.

— Нужно быть осторожнее, Смирнова, — его низкий, вибрирующий бас раздаётся над самым моим ухом. Дыхание шевелит волоски на моей шее. посылая по позвоночнику электрический разряд. — Иначе вас прибьёт отчётами за двадцать четвёртый год.

Я пытаюсь сделать шаг вперёд, чтобы разорвать контакт, но упираюсь грудью прямо в стеллаж. Батурин не отходит. Наоборот, он делает неуловимое движение, и теперь я оказываюсь буквально зажата между холодной металлической полкой и его горячим, железобетонным телом. Его член — твёрдый, тяжёлый — прижимается к моим ягодицам сквозь ткань брюк.

— Спасибо, Тимур Русланович, — мой голос хрипит. Я судорожно сглатываю. — Отдайте папку, я… я пойду работать.

— Куда вы торопитесь, Катя? — он впервые называет меня по имени, и от этого простого слова у меня подкашиваются ноги. Влагалище сжимается от сладкой судороги.

Свободной рукой Батурин медленно, пугающе уверенно ложится мне на талию. Его широкая ладонь обжигает сквозь тонкую ткань блузки. Я вздрагиваю, когда его пальцы сжимаются, притягивая меня спиной к его твёрдому животу.

— Т-тимур Русланович… что вы делаете? — выдыхаю я, чувствуя, как комната начинает идти кругом.

— Наслаждаюсь видом, — шепчет он, склоняясь к моей шее. Его нос зарывается в мои волосы. — Вы так старательно прыгали за этой папкой… Не мог оторвать глаз. Ваша юбка, Катя… она сводит меня с ума всю эту неделю.

Его рука скользит ниже, с талии на моё полное бедро. Он проводит раскрытой ладонью по крутому изгибу, откровенно, собственнически сминая податливую плоть. От его прикосновения меня бросает в жар. Никто и никогда не трогал меня так — с таким нескрываемым мужским голодом. Между ног уже мокро, трусики липнут к коже.

— Вы… вы издеваетесь, — шепчу я, откидывая голову ему на плечо, потому что стоять ровно больше нет сил. — Зачем вы это делаете? Я же… я не в вашем вкусе.

— Да? — Батурин тихо, хрипло смеётся. Его рука скользит по моему бедру вверх, забираясь под край задравшейся юбки. Горячие пальцы касаются обнажённой кожи над краем чулка, и я издаю тихий, сдавленный стон. — А кто вам сказал, какие у меня вкусы, девочка моя? Вы такая мягкая… такая сладкая. Меня тошнит от костлявых вешалок. Я всю неделю мечтаю только о том, чтобы зажать вас в каком-нибудь углу и проверить, насколько вы горячая.

Его губы касаются моей шеи. Горячий, влажный поцелуй, за которым следует лёгкий укус. Я растворяюсь в этих ощущениях, выгибаясь навстречу его руке, которая уже по-хозяйски поглаживает внутреннюю сторону моего бедра, подбираясь всё выше, к кружеву белья. Пальцы скользят по влажной ткани трусиков, и я всхлипываю от острого удовольствия.

Между нами больше нет субординации. Нет директора и подчинённой. Только первобытная, тёмная страсть, которая накрывает нас обоих в этом пыльном, полутёмном архиве.

Он разворачивает меня к себе. Тяжело дыша, Батурин впивается потемневшим, голодным взглядом в мои припухшие губы. Его огромная рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы. Он наклоняется, чтобы забрать мой рот, стереть последние границы… Я чувствую, как его эрегированный член упирается мне в живот — твёрдый, горячий, огромный.

Свет на этаже внезапно вспыхивает с ослепительной яркостью. В конце коридора раздаётся звук рации и бодрый голос охранника:

— Восьмой этаж, проверка! Есть кто живой?

Мы отшатываемся друг от друга как ошпаренные. Я судорожно одёргиваю юбку, чувствуя, как грудь ходит ходуном от нехватки кислорода. Лицо горит адским пламенем, а внизу живота пульсирует невыносимая, болезненная пустота от прерванного контакта. Трусики мокрые насквозь.

Батурин несколько секунд стоит, закрыв глаза и сжав челюсти так, что на скулах играют желваки. Он делает глубокий, рваный вдох, пытаясь взять под контроль своё дыхание и кое-что ещё, что весьма недвусмысленно выпирает под тканью его дорогих брюк — тяжёлый, полностью эрегированный член.

— Мы здесь, Михалыч, — хрипло, но достаточно громко отзывается Тимур, не глядя на меня. — Работаем. Зайди попозже.

Он поворачивается ко мне. В его глазах до сих пор полыхает нерастраченный пожар, от которого у меня подкашиваются колени.

Батурин бросает злополучную папку мне на грудь.

— Идите домой, Смирнова. Пока я не закрыл эту дверь изнутри и не уволил этого охранника к чёртовой матери.

И, развернувшись на каблуках, он стремительно выходит из архива, оставляя меня дрожать в полумраке, прижимая к груди папку и с ужасом осознавая, что я по уши влипла.

Глава 5. Срыв тормозов

Выходные проходят в мучительных раздумьях. Я то и дело прикасаюсь к своей шее, где до сих пор, кажется, горит след от его губ, и уговариваю себя уволиться. Это же чистое безумие! Тимур Батурин — акула бизнеса, миллиардер, мой босс. А я — Катя Смирнова, любительница эклеров с заниженной самооценкой. Он просто играет со мной. Наказывает за ту выходку в спа-салоне. Но тело помнит иначе: горячие ладони на бёдрах, твёрдый член, упиравшийся в живот, влажные поцелуи на шее. И каждую ночь я просыпаюсь с тяжёлой, сладкой пульсацией между ног.

В понедельник я прихожу в офис в глухом, мешковатом брючном костюме, который скрывает все мои изгибы, и с твёрдым намерением быть исключительно профессиональной. Никаких взглядов. Никаких вздохов. Только работа.

Но у судьбы и Тимура Руслановича на этот счёт совершенно другие планы.

Вечером мы едем на важную встречу с партнёрами на другой конец города. Я сижу на пассажирском сиденье его роскошного чёрного внедорожника. За окном хлещет проливной дождь, в салоне пахнет дорогой кожей и его терпким парфюмом, от которого у меня предательски кружится голова. Воздух густой, тяжёлый, почти осязаемый.

Батурин ведёт машину уверенно и жёстко, одной рукой удерживая руль, а вторую небрежно бросив на подлокотник. И эта его рука находится возмутительно близко к моему бедру. Я чувствую тепло его кожи даже сквозь ткань.

Всю дорогу мы молчим. Воздух в салоне настолько наэлектризован, что, кажется, чиркни спичкой — и рванёт. Я смотрю в окно, отчаянно делая вид, что меня безумно интересуют мокрые витрины магазинов. А между бёдер уже собирается влажность — тихая, стыдная, неотвратимая.

— Вы сегодня спрятались в чехол от танка, Екатерина, — внезапно разрезает тишину его низкий, вибрирующий голос.

Я вздрагиваю и поворачиваю к нему голову. Батурин не смотрит на меня, его взгляд прикован к дороге, но