Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

— Ты с ума из-за бабы сошёл, скотина! — задыхаясь от бессильной ярости, старый князь с силой швырнул хлыст на паркет. — О роде надо думать, о государственном благе, о золоте, которое Остерман сулит за шереметьевский контур! Весь клан на тебя одного молится, а ты под юбку бабе залез и слюни пустил, как лакей последний! Вон с моих глаз, щенок! Марш в свои покои. И чтоб до рассвета я тебя в зале не видел. Завтра Кабинет решит, в какую дальнюю крепость тебя услать, дабы дурь из башки выбить.

Иван, упрямо задрав разбитый, окровавленный подбородок, круто развернулся. Взметнув полы мятого зелёного кафтана, он стремительным, яростным шагом покинул залу, с глухим стуком захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь.

Алексей Григорьевич остался один в пустой, погружающейся в темноту комнате. Он тяжело, хрипло дышал, глядя на тлеющие в камине угли, а его породистое лицо кривилось от удушливой тревоги. Старый волк кулуарных интриг понимал: если этот дурак сорвётся с цепи и на глазах у Меншикова снова устроит площадную бурю из-за молдавской ведьмы — всему роду Долгоруковых конец. Девку нужно было убирать с доски немедленно, жестоко и безжалостно.

Князь подошёл к стене и с сухим стуком трижды ударил ладонью по скрытой за шёлковыми обоями панели. Спустя минуту боковая потайная дверь бесшумно приоткрылась и в залу, словно бесплотная серая тень, скользнул преданный, верный слуга — Матвей Тихонов, бессменный управитель тайных, самых грязных и кулуарных дел клана Долгоруковых. Он замер у порога, склонив седую голову и пряча бледное, непроницаемое лицо в полумраке.

— Изволь слушать меня внимательно, Тихонов, — резким шёпотом заговорил Алексей Григорьевич, даже не оборачиваясь к нему. — Ваньку из его покоев не выпускать. К дверям приставь двух верных гвардейцев из наших. Ежели попытается в окно сигануть или тайно депешу на Миллионную отправить, то вязать намертво и запирать в подвал. Голову сниму, если упустишь.

Слуга беззвучно, понимающе кивнул.

— И второе... самое главное, — князь круто развернулся, и его глаза зловеще блеснули в умирающих отсветах камина. — Машке Кантемир... девке этой молдавской... изволь организовать что-то верное. Тихо без лишнего шороха среди лакеев. Подыщи у немецких лекарей или старых бабок убойный травяной отвар, от которого барышни нутро выплёвывают. Передай через её дворовых девок, подсыпь в утренний чай или вечерний сбитень — мне плевать. Сделай так, чтобы она это дитя скинула нынче же ночью. Выжги из неё этот плод до единого клочка, пока Меншиков под указ нас не подвёл. Всё понял?

— Всё исполню в лучшем виде, ваше сиятельство. К рассвету у неё чрево пустым будет, — мёртвым голосом отозвался Тихонов.

Он плавно поклонился и так же бесшумно, словно растворившись в сизом табачном дыму, исчез в темноте потайного перехода. Старый князь Алексей Григорьевич снова повернулся к окну, за которым безумствовала февральская метель.

***

Малые покои государыни были насквозь пропитаны удушливым, кислым запахом уксусных примочек, камфорного спирта и застоявшегося шёлка. Тяжёлые бархатные гардины бордового цвета были наглухо задернуты, полностью отсекая серый свет метели и погружая комнату в зловещий, лихорадочный полумрак. На лакированном столике возле кровати сиротливо дребезжали флаконы с каплями, а у изножья постели валялся расшитый золотом ридикюль, который Екатерина Первая выронила, когда её тело внезапно повело в сторону. Императрица упала беззвучно и страшно, прямо посреди фразы с секретарём, осев на ковёр грузной, неподвижной массой. Водянка окончательно взяла своё.

Лишь минуту спустя, когда осевшую государыню лакеи перенесли на мокрые от её пота простыни, малые покои взорвались паникой. Дворцовые переходы наполнились суетой, испуганным шёпотом и топотом гвардейских сапог. Придворные лекари Блументрост и Рибейро, бледные, задыхающиеся, лихорадочно бежали по коридору, на ходу едва не расплёскивая медицинские растворы из тяжёлых серебряных тазов.

В самой опочивальне Рейнгольд Лёвенвольде метался у изголовья, напрочь позабыв про свой привычный, изящный аристократический лоск. Камергер был по-настоящему напуган. Его ухоженное лицо исказилось от тревоги: он прекрасно понимал, что если государыня скончается сейчас, его огромное влияние при дворе в один миг превратится в пыль. Ему немедленно нужна была Мария Дмитриевна. Ведь совсем недавно, в январские морозы, эта девица какими-то своими странными травами уже вернула Екатерине лёгкость дыхания и буквально вытащила её из удушья.

— Привести сюда Марию Кантемир! Живо! — в глухом исступлении приказал Рейнгольд, хватая за плечо подвернувшегося лакея. — Ведите её из фрейлинского корпуса сию же секунду, пусть готовит свои немецкие отвары!

Комнатный слуга от страха вжал голову в плечи, судорожно лепеча в ответ:

— Ваше сиятельство... Нет княжны в комнатах! Ещё час назад уехала в особняк на Миллионную улицу, младшие братья за ней сани присылали!

Лёвенвольде от этой новости едва не выругался.

«На Миллионную?! К братьям?! Или к Ваньке своему побежала?!» — бешено пронеслось в голове.

Рейнгольд круто развернулся, готовый наплевать на устав, сесть на коня и самолично лететь сквозь метель на Миллионную, чтобы силой привезти черноволосую ведьму назад во дворец. Он уже сделал стремительный шаг к дверям, как вдруг со стороны кровати раздался тяжёлый, прерывистый хрип.

Очнувшаяся на долю секунды в лихорадочном бреду Екатерина судорожно выгнулась на подушках. Её припухшая рука с неожиданной, судорожной силой мёртвой хваткой вцепилась в шёлковый рукав его камзола.

— Не уходи... Рейнгольд... Побудь со мной... — сорванным шёпотом выдавила она, и её пальцы сжались так крепко, что ткань жалобно натянулась, не пуская его ни на шаг.

Камергер замер, тяжело дыша и глядя на угасающую женщину с глухим, бессильным отчаянием.