Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим
Меншиков долго, зловеще молчал, методично разглаживая большим пальцем обшлаг своего мундира. Он взвешивал её слова на своих кулуарных весах. Перед ним стояла не глупая девка, а хладнокровный, опасный партнёр, готовый торговать своей лояльностью ради спасения шкуры. Циничная логика бывшей фаворитки царя переломила его гнев.
— Умная ты баба, Мария, хоть и молдаванка, — сквозь зубы выдохнул генералиссимус, и его глаза сузились. — Ладно. Блументроста я трогать не стану, пускай его бумага в Сенате лежит, так даже покойнее. Меньше женихов вокруг тебя тереться будет. Слух про выкидыш я гвардейскими приказами по караулкам придушу, велю языки поотрубать тем лакеям, кто вякать начнёт. Но помни, княжна, ежели я замечу, что ты хоть единым словом крутишь заговор за моей спиной или потакаешь Ваньке Долгорукову... Я тебя из-под земли достану и лично в каменный мешок упеку, где ты до скончания веков ладан глотать будешь. Ступай. И делом докажи свою верность.
Рита медленно склонилась в глубоком, почтительном реверансе и бесшумно вышла из кабинета. Дверь за спиной захлопнулась. Навалившись спиной на холодную стену галереи, она почувствовала, как колени подкашиваются от пережитого ужаса, а воздух со свистом выходит из лёгких. Торг был выигран. Блументрост спасён, Меншиков взят в союзники, но в груди всё ещё горел дикий страх перед этим логовом волков.
Вернувшись от Меншикова, Рита без сил опустилась на кушет у изразцовой печи. Комната стремительно погружалась в темноту. Липкий страх после разговора со Светлейшим понемногу отступал, уступая место гудящей усталости во всём теле. Рита закрыла глаза, пытаясь избавиться от навязчивого ощущения, что этот дворец медленно сжимает вокруг неё свои стены.
Тишину покоев прервал настойчивый стук лакея. В комнату вошла горничная, бережно удерживая пальцами плотный пергаментный лист Дворцовой канцелярии.
— Княжна, курьер от графа Лёвенвольде только что доставил, — тихо проговорила Акулина, протягивая бумагу. — Велено в собственные руки отдать. Завтра вечером государыня Екатерина Алексеевна всех на куртаг призывать изволит. Большой бал будет.
Рита взяла лист, быстро пробежала глазами по размашистым французским строчкам и выругалась про себя. Первым порывом было немедленно сказаться тяжелобольной, сославшись на приступ одышки после лихорадки. Мысль о том, что завтра придётся выйти в сияющий золотом зал, ловить на себе торжествующие взгляды фрейлинского улья и слушать шёпот за спиной, казалась невыносимой.
«Нет, стоп. Какая болезнь? — резко одёрнула она себя. — Спрячусь в девичьих комнатах, и двор мгновенно решит, что слух про выкидыш чистая правда. Кумушки растреплют по углам, что молдаванка от позора в подушки ревёт. Это породит такие сплетни, от которых потом вообще не отмоешься. Бегство — это проигрыш. Если я хочу выстоять и спастись от монастыря, я обязана завтра явиться туда с высоко поднятой головой. На глазах у всех. Пусть эти змеюки и подавятся своим ядом».
Рита решительно поднялась, подошла к столу и обмакнула перо в чернильницу. Она быстро набросала короткую записку Сербану, требуя, чтобы брат завтра неотлучно сопровождал её на балу в своём лучшем преображенском мундире и пресекал любые грязные ухмылки гвардейцев.
Затем она взяла чистый клочок бумаги и написала Антиоху на Миллионную улицу. Рита прекрасно понимала, что ночью младший брат во дворец не приедет, да и незачем ему скакать через весь город в такую темень. В записке она коротко приказала ему завтра быть на куртаге при полном параде. Антиох обладал блестящим умом, редкой начитанностью и изысканным версальским слогом. Именно этот его книжный лоск Рита планировала использовать как главное оружие. Он должен был своими умными речами, разговорами о латыни и поэзии привлечь к их кругу приличных, строгих девиц, которых Рита позже планировала пригласить к Наталье Алексеевне на утренний чай. Рита ещё сама толком не определилась, кто именно будет на балу, а кто останется в покоях, поэтому действовать им обоим придётся строго по обстановке, выцепляя цвет фрейлинского корпуса прямо в толпе.
Она запечатала обе записки воском и протянула Акулине.
— Отдай курьеру, пусть везёт немедля. И вели готовить моё самое лучшее шёлковое платье на завтра. Ступай.
Когда служанка вышла, Рита наконец ослабила крючки платья и легла в постель. Первый рубеж обороны на завтрашний куртаг был выстроен.
Утром в пятницу, как раз перед тем, как отправиться на урок к великому князю Петру, Рита получила срочный приказ явиться в личные покои императрицы.
В спальне государыни пахло спиртовыми притирками, тяжёлым ладаном и кислым клюквенным взваром. Действительный камергер граф Рейнгольд Лёвенвольде уже стоял у изголовья царской постели, бледный, подтянутый, с непроницаемой маской на породистом лице. Екатерина Алексеевна полулежала в подушках. Выпив ночных отваров, она выглядела значительно лучше, чем в понедельник, когда Рита вытаскивала её из припадка. На жёлтых щеках царицы даже проступил нездоровый, горячечный румянец.
«И в таком полумёртвом состоянии она ещё умудряется устраивать балы на весь Петербург, — цинично подумала Рита, опускаясь в глубоком реверансе. — Абсурд. Глупость барочная. Одной ногой в могиле стоит, а всё туда же — факелы, шёлк, ассамблеи».
Екатерина медленно повернула голову. Её мутные глаза в этот миг ядовито прищурились, набрякшие веки дрогнули. Она окинула Риту долгим, бесцеремонным взглядом и хрипло, со смешком выдала:
— А, Машка... Пришла-таки. Ну что, девка, слыхала я, как тебя в понедельник на рассвете Лёвенвольде на руках волок. Вся в крови была, лакеи сказывали. Дитя-то, говорят, мёртвым вышло? Эх, не вышел ход с замужеством?.. Блументрост бумагу дал, что чрево твоё от того выкидыша выжжено навеки… пустоцвет?
Рита замерла, чувствуя, как ногти впиваются в ладони сквозь шёлк юбок. На лице государыни не было и капли женского сочувствия. Напротив, Рита отчётливо увидела в её чертах глубокое, злое удовольствие. Царица буквально сияла от радости. Бывшая портомойка Марта Скавронская, всю жизнь боявшаяся, что Пётр Великий бросит её ради молодой византийской княжны, теперь упивалась финальным поражением соперницы. Рита до хруста в челюсти сцепила зубы, заставляя себя молчать.
Екатерина откинулась на подушки, и в её глазах вспыхнул ехидный, торжествующий блеск.
— Слышала я ещё, Машка, что вы с Ванькой Долгоруковым подавали в Канцелярию прошение на венчание, — вкрадчиво, с явной издёвкой продолжила императрица, лениво перебирая пальцами кружево одеяла. — Сама я той бумаги не видела ещё, Бассевич доложить не успел. Но ты не горюй, девка. Считай, что