Пленница дворцовых тайн, или как объявить шах фаворитам престола - Есения Серафим

— Мария! Постойте, душа моя!

Рита обернулась. Навстречу ей плавно шла цесаревна Елизавета Петровна. На ней был роскошный утренний роброн из нежно-розового шёлка, а на сияющем лице блуждала маска притворного сочувствия. Рита внутренне насторожилась. С чего бы это Лиза вдруг заинтересовалась её самочувствием? Обычно цесаревна замечала фрейлин лишь тогда, когда ей нужно было поправить причёску перед балом.

— Мне лакеи донесли, что вчера на рассвете граф Лёвенвольде на руках принёс вас в покои без памяти, — Елизавета участливо заглянула Рите в глаза, кокетливо поправляя золотистый локон. — Баяли, вы вся в крови были, страшно глядеть! Неужто лихорадка чрева, Машенька? Как ваше здоровье нынче? О государыне-то вы знатно позаботились, а себя совсем не бережёте.

— Благодарю за заботу, ваше высочество, — Рита плавно склонилась в реверансе, удерживая на лице вежливое спокойствие. — Обычная женская немочь от изнурения, ничего более. Нынче я совершенно здорова и как раз иду на освидетельствование к докторам, дабы закрыть все пустые слухи.

Елизавета разочарованно хмыкнула, кусая губы, и потеряла к ней интерес. Рита же, мысленно пожелав цесаревне хорошего дня, решительно толкнула дверь лекарского кабинета.

Осмотр проходил за плотной парчовой ширмой в обстановке звенящего напряжения. Рита, стараясь не выдавать волнения, медленно разделась, чувствуя спиной тяжёлое присутствие мужчин по ту сторону ткани. Иоганн Блументрост, бледный и насупленный, выполнял свои обязанности молча, его пальцы едва заметно дрожали, когда он проводил проверку. Ромодановский сидел в самом кабинете, у окна, упрямо навалившись широкой грудью на набалдашник своей трости и не сводя с ширмы тяжёлого, брезгливого взгляда. Матвей и Константин жались у дверей, испуганно переминаясь с ноги на ногу.

Когда Рита оделась, поправила юбки и вышла к присутствующим, Блументрост с сухим хрустом промокнул песком свежие чернила на плотной гербовой бумаге Медицинской канцелярии.

— Вот официальное свидетельство, князь Иван Фёдорович, — глухо, не поднимая глаз, произнёс лейб-медик, протягивая лист Ромодановскому. — Как главный доктор престола заявляю: чрево княжны Марии Дмитриевны Кантемир после давних лютых родов выжжено дотла. Никакого младенца там нет, и родить она более не сможет вовеки. Пустоцвет.

Ромодановский вырвал бумагу, быстро пробежал глазами по строчкам, и его одутловатлое лицо перекосилось от брезгливой ярости. Он медленно поднялся, грозно выпрямляясь во весь свой огромный рост, и с размаху швырнул свидетельство прямо в пунцовую физиономию Матвея Кантемира. Лист хлестнул брата по носу и упал на паркет.

— Твари ничтожные! — раскатистым басом взревел московский губернатор, так что стёкла в шкафах жалобно звякнули. — Решили Ромодановскому порченый товар сбыть?! Свои петербургские долги моей казной закрыть чаяли?!

— Князь Иван Фёдорович, помилуйте! — заикаясь, заверещал Матвей, падая перед ним чуть ли не на колени. — Мы сами не ведали... Ванька Долгоруков врал про дитя…

— Вон с моих глаз, банкроты позорные! — Ромодановский брезгливо сплюнул на пол, резко отпихнув Матвея сапогом. — Нынче же уезжаю в Москву! А Сенат ваш особняк на Миллионной за недоимки до рассвета отпишет, я лично похлопочу!

Князь круто повернулся, взметнув полы тяжёлой шубы, и стремительным шагом покинул кабинет, с оглушительным грохотом захлопнув дверь. Матвей, скуля от ужаса перед сибирскими кандалами, трусливо выскочил вслед за ним, силясь догнать разгневанного вельможу. Константин как-то печально посмотрел на Марию и тоже вышел.

В кабинете воцарилась тишина. Блументрост бессильно опустился на стул, нервно вытирая платком пот со лба. Он поднял на Риту измученный, но злой взгляд.

— Ну что, довольны, княжна? Я пошёл на подлог престола, совершил судейское преступление ради вашего молчания перед Меншиковым! Вы довольны?

Рита плавно подошла к его столу, оперлась ладонями о лакированное дерево и ядовито усмехнулась лейб-медику прямо в лицо.

— Отчего же преступление, доктор? Вы всего лишь впервые в жизни написали чистую правду. Извольте и впредь быть столь же исполнительным, Иоганн, если не чаете примерить кандалы Тобольского острога вместо ваших лейденских дипломов. Хорошего дня.

Она круто развернулась, взметнув полы простого тёмного платья, и вышла в коридор, мысленно потирая ладошки и безмерно радуясь такому благоприятному исходу.

***

В это же самое утро в парадной зале особняка Долгоруковых царил зловещий покой. Старый князь Алексей Григорьевич сидел у камина, хмуро глядя на пляшущие языки пламени. Иван после вчерашней жестокой драки был надёжно заперт в своих покоях, а гвардейские караулы у дверей исключали любой шорох. Нерадивый сын колотил в двери, знатно ругался и даже угрожал стражникам расправой.

Потайная боковая створка бесшумно приоткрылась, и в комнату серой, бесплотной тенью скользнул Матвей Тихонов. Управитель тайных дел клана замер у самого кресла князя, склонив седую голову, но в его взгляде читалось сытое торжество.

— Говори, Тихонов, — резко приказал Алексей Григорьевич, даже не оборачиваясь. — Извелась ли молдавская девка?

Слуга тонко улыбнулся одними уголками губ и принялся докладывать — тихо, смакуя каждую деталь ночного подлога.

— Всё исполнено в лучшем виде, ваше сиятельство. Дело сделано чётко, чрево девки пусто. Мои кухонные лакеи дежурили во дворце неусыпно. Барышня Кантемир ночью у постели государыни крутилась, а едва под утро в свои покои поползла, так её прямо в переходе накрыло. Вся согнулась, за стену хваталась, замертво рухнула.

Старый князь медленно повернул к нему своё породистое, изрезанное морщинами лицо. Его ноздри хищно раздулись.

— Сама упала? Свидетели были?

— Были, ваше сиятельство, — Тихонов довольно, сладко прищурился. — Сам камергер Лёвенвольде её на руках в комнаты притащил, весь сам в крови её вымазался, бледный как смерть от испуга был. Моя дворовая девка Акулине тайно помогала простыни окровавленные менять да посуду выносить. Кровь из неё хлынула ручьём, барышня от лютой боли выла, сознание дважды теряла. Все признаки грязного выкидыша налицо. Наш чёрный настой из спорыньи выжег её плод до единого клочка.

Алексей Григорьевич оглушительно, раскатисто рассмеялся на всю залу, хлопая себя ладонью по колену, и в его глазах зажёгся огонь облегчения.

— Ай да Тихонов! Ай да сукин сын! — с рыком выдохнул старый князь. — Раскатала-таки ведьму наша аптека! Нет больше бастарда Ванькиного! Растворился младенец! Теперь пускай щенок хоть во весь голос на площадях орёт. А прошение его в Кабинете пустое место, предъявить Меншикову ему более нечего!

Старик с облегчением откинулся на бархатную спинку кресла, потирая руки. Он был абсолютно уверен в своей победе и в том, что его верный слуга Тихонов очистил род Долгоруковых от позорного молдавского узла.

Не успела закрыться потайная дверь за Матвеем Тихоновым, как ровно через пятнадцать минут её створка снова бесшумно приоткрылась. Слуга скользнул обратно в залу. Его движения лишились прежней вальяжности. Он был заметно бледнее обычного, а в глубине непроницаемых глаз застыло странное ошеломление.

Старый