В тихом городе - Ида
— Но ведь это так вкусно, пап! — прозвучал знакомый ответ, на что Александр Владимирович покачал головой и снова широко улыбнулся.
— Тебе вкусно, а я каждый раз думаю: как бы ты не обожглась.
— Пап, но мне же давно не пять лет, — ответила Арина, глядя на отца, пытавшегося развязать на себе белый фартук с ярко-красными цветочками. — Тебе помочь? — едва сдерживая смешок, поинтересовалась девочка.
— Да чтоб тебя! — выругался Александр Владимирович, но ещё мгновение — и битва с фартуком закончилась его победой; тот полетел на стул. Он опустил закатанные по локоть рукава белой рубашки на место, застегнул манжеты и поправил ремень. — Я победил.
— Ура, ура, — хмыкнула Ариша.
— Ладно, я пойду, сама знаешь, как директор школы в первый учебный день… — начал Александр Владимирович.
— Я должен прийти раньше, чтобы проследить за порядком, — закончила за отца Арина. — Да, я помню. Ага.
— Именно, — кивнул директор. — Так. Инструктаж на день: куриный суп в холодильнике; придёшь из школы — обязательно поешь. Отдохнёшь, сделаешь уроки и приготовишь ужин. Я приду к шести. Может, чуть раньше.
— Хорошо, пап, — откусив кусочек помидора, кивнула Ариша.
— И, Арина, — с оттенком строгости продолжил Александр Владимирович, — повторяю лично для тебя: гулять в лесу строго запрещено. Не дай бог я поймаю тебя и твоих дружков хотя бы поблизости…
— Папа, но так нечестно! — запротестовала Ариша, откинув мешавшие две косы на спину. — Там помойка. Если я пойду выносить мусор, то как раз окажусь возле леса.
— Арина, ты ведь меня поняла, не включай сейчас дурочку, ладно? — строго глядя на дочь, погрозил пальцем Александр Владимирович. — Это совершенно разные вещи. Ты же больше не ходила в лес, правда?
— Не ходила.
— С весны?
— С весны. — Арина посмотрела на последний жёлтый кружочек на сковороде.
— Хорошо, — вздохнул директор. — Ладно, я пойду. Не опаздывай.
— Первым уроком русский. — Арина поднялась и поставила пустую сковороду в мойку.
— И что это значит? — не понял Александр Владимирович. — Если первый мой урок, то на него можно опаздывать?
— Ну конечно нет, пап! — весело улыбнулась девочка и быстро обняла отца. — Я с тобой выйду, сначала за Серёжей зайду, а потом мы вместе зайдём за Димой.
— Ну тогда идём, негодница. Каждый раз забываю, как быстро ты уничтожаешь мои кулинарные шедевры, — Александр Владимирович легонько щёлкнул дочь по носу, и они вместе вышли из кухни и пошли одеваться.
Второй день осени выдался тёплым и солнечным. Школьники, ещё не до конца осознавшие, что летние каникулы закончились, медленно шли в школу, но мысли их, вероятно, занимали вовсе не уроки, а планы прогулок и игр на послеобеденное время. Подобные мысли крутились и в голове дочери директора школы, когда она вышла с отцом на улицу. Александр Владимирович, повторно напомнив, чтобы она не опаздывала на его урок, быстрым шагом направился по центральной улице на своё рабочее место, а Арина свернула с главной улицы и зашла в переулок, который вёл к детскому саду. Мимо неё прошла женщина с совсем маленьким мальчиком, который сонно хлопал глазками и зевал, не понимая, зачем его разбудили так рано и куда ведут. Ариша улыбнулась, вспомнив, как вроде бы совсем недавно на месте этого мальчика была она: крепко держала отцовскую руку и боялась её отпустить. А чуть позже она впервые спросит отца, почему всех детей приводят мамы, а её — папа…
В моменты размышлений о своём детстве Арина всегда ощущала странное смятение. Однажды она попыталась вспомнить, как именно отец приводил её в детский сад, но в памяти возник лишь серый густой туман, словно плотная пелена, закрывающая всё вокруг. И чем сильнее она старалась проникнуть сквозь почти ощутимый туман, тем острее начинала болеть голова — резкая, давящая боль, от которой хотелось отвести взгляд и оставить попытки вспомнить. Тогда Арина отступила, закрыла глаза и глубоко вздохнула — головная боль постепенно утихла, а вместе с ней исчезло и желание возвращаться к этим воспоминаниям.
Но это казалось ей очень странным. Ведь обычно детские воспоминания — самые яркие и живые, особенно такие важные моменты, как первые шаги в самостоятельность. Но у неё словно была пробоина в памяти, и за ней скрывалось что-то важное, что она не могла понять и принять. Иногда ей казалось, что в те дни произошло нечто, что изменило всё, но сознание упорно отказывалось раскрыть эту тайну…
Арина отвела взгляд от детского сада и покачала головой, пытаясь прогнать тревожные мысли, и пошла дальше — впереди был новый день, полный обычных забот и школьных уроков. Но где-то глубоко внутри что-то тихо продолжало её тревожить, словно тихий зов из тумана, который однажды обязательно придётся услышать…
Она никогда и никому не рассказывала об этих «провалах» в памяти. Даже Серёже и Диме, с которыми они были неразлучны с начальной школы, она не решалась довериться. Представить, как она подходит к ним на перемене и говорит: «Знаете, у меня в голове есть кусок жизни, который затянут серым туманом, и от попыток его вспомнить у меня раскалывается череп», — было выше её сил.
Арина отчётливо видела, как бы они отреагировали. Серёжа, вечно ироничный, дерзкий и приземлённый, наверняка бы отшутился, посоветовав ей меньше читать мистических книг или лучше высыпаться, не забыв упомянуть про их нынешнее «расследование». А Дима, более чуткий и серьёзный, посмотрел бы на неё с искренней тревогой, начал бы задавать наводящие вопросы, предлагать сходить к врачу или даже поговорить с её отцом. А этого Арина боялась больше всего.
Девочка чувствовала, что её друзья просто не смогут её понять. Для них мир был прозрачным и предсказуемым, за исключением таинственного исчезновения Евгения Ивановича, а её «туман» казался чем-то чужеродным, почти пугающим. Ей казалось, что, озвучив свою тайну, она сделает её реальной, вытащит из глубин подсознания наружу, где она может начать расти и менять всё вокруг.
Поэтому она молчала. Она научилась мастерски переключать внимание, когда в разговорах с друзьями всплывали темы детства. Она смеялась над их историями, кивала, поддакивала, но внутри неё всегда оставался этот холодный, немой вопрос. Арина чувствовала себя так, будто несёт в кармане тяжёлый, острый камень, который нельзя выложить, но который с каждым днём