Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Внезапно в прихожей раздался сухой, условленный стук в дверь: три коротких удара, пауза, два тяжелых.

В комнате мгновенно сделалось тихо. Доктор Страхов побелел, рука Валуевой судорожно скользнула в карман муфты, нащупывая перламутровый дамский «браунинг».

— Это Лихачев, — вполголоса бросил Шляпников, поднимаясь со стула. — Сидеть смирно.

Он вышел в темный коридор. Щелкнул английский замок, послышался приглушенный шепот профессора механики, а затем…

Затем пол под ногами присутствующих мелко, но отчетливо вздрогнул.

Тяжелые шаги в прихожей не оставляли сомнений. Так ступал лишь один человек в полуторамиллионном городе.

Дверь из коридора распахнулась настежь. Профессор Лихачев, всклокоченный, бледный, робко вжался в косяк, пропуская гостя.

— «Металл плавят в огне, а человека — в труде», — прогремел над притихшей столовой низкий, вибрирующий бас, произнесший конспиративный пароль с такой раскатистой иронией, будто это была корабельная команда. — Верно ли сказываю, господа вольнодумцы?

В дверном проеме стоял Петр.

Ему пришлось сильно пригнуть голову, чтобы не снести фуражкой лепной карниз. На исполине было простое темное пальто армейского сукна с поднятым воротником, распахнутое на груди, из-под которого виднелся офицерский флотский китель без погон. В правой руке царь сжимал неизменную дубовую трость с латунным набалдашником. Лицо его после морозного балтийского сквозняка горело почти здоровым румянцем, а смоляные усы топорщились щеткой над тонко сжатыми губами.

Эффект от его появления был чудовищным.

Гимназическая учительница Софья Штейн тихо ахнула и осела на диван в полуобморочном состоянии. Доцент Ковалевский вскочил, опрокинув локтем стакан с чаем; мутная жидкость потекла по рукописным листам ленинских брошюр, но никто этого даже не заметил. Доктор Страхов застыл у печи с прижатыми к швам руками, точно гимназист перед инспектором. Валуева нервно сжимала, пряча под шалью, рукоять дамского револьвера с перламутровыми накладками, выхваченного из кармана при первых же признаках угрозы.

Петр шагнул в комнату. Пространство столовой мгновенно сжалось, потолок словно опустился на плечи присутствующих.

Царь снял фуражку, бросил ее на тумбочку у входа и окинул застывших интеллигентов тяжелым, насмешливым взором круглых черных глаз:

— Чего вскочили, господа хорошие? Чай пили? Ну, наливайте и мне кружку. С мороза кишки застыли.

Он подошел к столу, сгреб деревянный венский стул своей пятерней, развернул его спинкой вперед и тяжело, с кряхтением опустился на сиденье, опершись подбородком на сложенные на спинке кулаки. Казалось, двухметровое тело заполнило собой половину комнаты. Ему налили подостывший чай: Петр ухватил жестяную кружку и отхлебнув, поморщился.

— Ну? — царь прищурился, глядя на помертвевшего Ковалевского. — Чего застыл, яко соляной столп? Садись. Ты, стало быть, политэкономию студиозусам читаешь? Про прибавочную стоимость да классовую рознь байки травишь?

Ковалевский судорожно сглотнул, пальцы его задрожали:

— Ваше… Ваше Императорское… Я излагаю научную теорию Маркса…

— Теорию? — усмехнулся Петр, и в уголках его рта заиграла опасная, острая складка. — Теория твоя в книжках гладка, да на поверку в навоз летит, коли железа нет. Я твои брошюрки читал, не сомневайся. Мне Воронов исправно подпольную стряпню таскает. Лихо пишете, шельмы. «Долой войну», «Братание на фронте», «Штык в землю»…

Лицо царя мгновенно потемнело. Он резко подался вперед, и его кулак с глухим стуком опустился на край стола, опрокинув кружку. Чай растекся по столешнице и полился на пол.

— Вы кому сии речи поете, дурьи ваши бошки?!! Мужику темному? Солдату в окопе, у которого от немецкой шрапнели в глазах рябит? Вы хотите, чтоб он винтовку бросил и домой побежал помещичью усадьбу жечь, пока пруссак Варшаву и Ригу топчет?!!

Валуева, преодолевая леденящий страх, вскинула бледное лицо:

— Мы хотим прекратить бессмысленную бойню народов! Эта война ведется в интересах узкой кучки капиталистов и вашей короны! Солдат умирает за чужие барыши!

Петр медленно повернул голову к учительнице. Взгляд царя стал тяжелым, давящим, как гранитная плита:

— Бойню прекратить? А ты спросила у Вильгельма, барышня, хочет ли он бойню прекращать? Ежели мужик штык в землю воткнет — пруссак тоже винтовку бросит и обниматься полезет? Дура ты набитая, хоть и в гимназии детей учишь. Немец сюда придет не брататься! Он придет заводы наши на металл резать, хлеб до последнего зерна из амбаров вымести, а всех нас в холопы определить на вечные времена! Ты думаешь, Европа на Россию как на равную глядит? Для них мы всегда были и будем медведем лесным, коего надобно опутать цепями, шкуру спустить да мясо поделить!

Царь окинул тяжелым взглядом комнату:

— Я эту державу строил не ради золотых карет и не ради поповского кадила! Не ради того, чтобы спекулянты да казнокрады на солдатской крови карманы набивали! Я ее топором и жилами мужицкими строил, чтобы русский человек ни перед кем в мире шапки не ломал! Чтобы заводы дымили, наука цвела, а пушки наши врагу пасти разрывали!

Он встал, тяжело опершись на трость. Деревянный пол под его весом жалобно скрипнул.

— Вы на фабрикантов волком смотрите? Правильно смотрите. Кто на снаряде копейку ворует, когда солдату стрелять нечем — тот хуже пруссака. Тот пес смердящий и тать, и я его самолично на виселицу определю, невзирая на титулы и капиталы. Но ломать станок, когда враг у ворот — это не революция. Это предательство!

Петр сделал два тяжелых шага к Шляпникову. Рабочий вожак не отвел взгляда, но плечи его невольно напряглись, готовые к удару.

— Ты, Алексей, — глухо произнес царь, ткнув набалдашником трости в грудь слесаря, прямо напротив сердца. — Ты парень с головой и руки у тебя из правильного места растут. Я видел, как твои путиловцы заготовки точат. Душа поет! Но слушай меня крепко: будете работать в три смены, давать фронту пушки, винтовки и броню — я вам такие школы, такие мастерские и такие права дам, о коих ваши немецкие книгочеи и помыслить не смели. Рабочий человек при мне первым в государстве станет, коли дело свое знает! А начнете воду мутить, цеха останавливать да штыки в спину армии втыкать — к стенке поставлю. Без следствия, без сопливых адвокатов и без жалости. По закону полевого артикула.

В комнате снова повисла вязкая, оцепеняющая тишина. Никто не смел вздохнуть.

Петр окинул замерших интеллигентов медленным, пронизывающим взглядом:

— Вы грамоте обучены, чертежи читать умеете, законы физики постигли. Ваша голова державе потребна, а не ваши листовки поганые. Завтра утром, господин приват-доцент, — он коротко