Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Часть IV. Верный большевик
В узкой мансарде дома номер четырнадцать по улице Шпигельгассе в Цюрихе стоял такой плотный, едкий чад дешевого швейцарского табака, что единственная керосиновая лампа казалась размытым желтым пятном в тумане. За занавешенным окном шумел мелкий, промозглый альпийский дождь, стекавший по черепичным скатам крыш Старого города.
Владимир Ильич Ульянов не просто ходил по комнате — он метался по крошечному пятачку между железной койкой и заваленным рукописями столом, точно загнанный в угол зверь.
Его пальцы судорожно сжимали листы тонкой папиросной бумаги, испещренные мелким, убористым почерком: расшифрованный отчет Русского бюро ЦК, доставленный курьером через Стокгольм всего два часа назад. Лицо Ленина перекосилось, скулы побелели, а монгольские, раскосые глаза полыхали ядовитым, клокочущим бешенством.
— Предательство! Оппортунизм самой гнусной, самой мелкобуржуазной пробы! — выкрикивал он в пространство комнаты, картавя сильнее обычного и хлеща пачкой листков по ладони. — Шляпников спятил! Шляпникова под суд партийного трибунала! Снять со всех постов! Немедленно исключить из рядов партии за прямую измену рабочему классу!
На продавленном диване, поджав ноги, сидел Карл Радек. В зубах его дымила кривая вишневая трубка; в стеклах круглых очков плескалась насмешливая, но непривычно тревожная ирония.
Чуть поодаль, прислонившись спиной к холодной кафельной печи, стоял Абрам Беленький — один из старейших большевиков цюрихской эмигрантской группы. Лицо Беленького было землисто-серым. У стола, бледная, с воспаленными глазами, неподвижно замерла Надежда Константиновна Крупская, машинально перебирая концы шерстяной шали.
— Владимир Ильич, умерьте тон, — глухо, с тяжелым вызовом произнес Беленький, скрестив руки на груди. — Вы кричите здесь, в Швейцарии, за сотни верст от России. А Шляпников сидит на Выборгской стороне. Под дулами царских пулеметов.
Ленин резко развернулся на каблуках. Глаза его впились в Беленького, сузившись до микроскопических щелок:
— Что-о-о⁈ Вы смеете защищать этого ренегата, Абрам? Вы читали, что он пишет? Вы читали этот позорный, лакейский пасквиль? «Мы заключили временное соглашение во имя обороны Отечества»! Соглашение с кем⁈ С вешателем! С палачом! С ожившим трупом феодального самодержавия! Рабочие дружины большевиков берут под охрану казенные военные заводы! Социал-демократы следят за тем, чтобы трехдюймовые снаряды отгружались на фронт без опоздания! Это что, марксизм⁈ Это социал-шовинизм, доведенный до абсолютного маразма! Это плевок в лицо Интернационалу!
— А вы хотели бы, чтобы Шляпников поднял эти заводы на воздух? — внезапно сорвался Беленький, шагнув от печи к столу. Голос его дрожал от копившейся неделями ярости. — Чтобы путиловцы бросили мартены, открыли фронт, и немецкие каратели перевешали весь петроградский пролетариат на фонарях Невского проспекта⁈ Вы этого хотите, Владимир Ильич⁈
В комнате повисла тяжелая, гулкая пауза. Радек медленно вынул трубку изо рта и выпустил тонкую струю сизого дыма к потолку:
— Абрам прав, Ильич. Хватит истерик. Давайте смотреть правде в глаза, как нас учил Маркс. Ситуация в России в корне изменилась.
Ленин замер, шумно втягивая воздух сквозь зубы. Руки его, заложенные за жилетные проймы, мелко подрагивали.
— Изменилась? — прошипел он с непередаваемым сарказмом. — И в чем же, позвольте полюбопытствовать, товарищ Радек? В том, что буржуазия вывела на авансцену двухметрового держиморду, а наши так называемые «революционеры» разинули рты и поползли на брюхе перед помазанником божьим⁈
— В том, Владимир Ильич, что этот «держиморда» за две недели сделал для русского рабочего больше, чем Государственная дума за десять лет! — отрезал Радек, и насмешливость окончательно слетела с его сухого, язвительного лица. — Вы сидите здесь и пишете про классовую борьбу. А Петр лично повесил шестерых миллионеров на воротах их складов! Лично! Без суда присяжных и буржуазных адвокатов! Хлеб в Петрограде продается по твердой цене, и рабочие семьи впервые за полгода накормлены досыта! Вы читали донесение о заводских комитетах?
Радек ткнул пальцем в сторону стола:
— Он узаконил рабочий контроль! Рабочие бракуют продукцию, блокируя потуги директоров отправить негодное! Он ввел десятичасовой рабочий день с казенной доплатой, а после победы гарантировал восьмичасовой. Землю крестьянам пообещал передать к осени — без всякого выкупа, из удельных и казенных фондов. И мужик ему верит! Потому что видит: царские родственники сидят под замком, бездарные генералы копают траншеи, а снаряды и патроны идут на передовую эшелонами!
— Это фасад! — Ленин яростно стукнул кулаком по столу. — Демагогия! Попытка законсервировать гнилую романовскую империю ценой мелких подачек! Вы что, не понимаете элементарной азбуки диалектического материализма⁈ Монархия не может переродиться в народное государство! Петр использует рабочий класс как пушечное мясо, чтобы разгромить кайзера и утвердить великодержавный русский империализм от Варшавы до Царьграда и Камчатки! А потом… потом он раздавит партию сапогом и загонит рабочих обратно в ярмо!
— А вы уверены, что раздавит? — раздался из угла тихий, надтреснутый голос.
Все обернулись. За маленьким столиком у переборки сидел Григорий Зиновьев. Его круглое, одутловатое лицо было серым от бессонницы, губы дергались.
— О чем ты, Григорий? — Ленин нахмурился, впиваясь в соратника подозрительным взглядом.
— О том, Ильич, что партия раскалывается, — с тоской произнес Зиновьев, комкая в кулаке носовой платок. — Пока мы здесь спорим, из Москвы, из Иваново, из Гельсингфорса идут одни и те же вести. Заводские комитеты отказываются распространять наши пораженческие листовки. Матросы в Кронштадте называют наши прокламации «немецкой стряпней». Люди видят, что армия наступает. Они гордятся победой под Праснышем! Если мы сейчас открыто объявим Шляпникова предателем и призовем рабочих к саботажу — от нас отвернутся все. Большевики превратятся в маргинальную кучку заграничных сектантов, оторванных от живой рабочей массы!
— Значит, останемся кучкой! — отчеканил Ленин, и в глазах его сверкнула фанатичная, беспощадная сталь. — Но мы останемся на принципиальных позициях марксизма! Мы не пойдем на поводу у мещанской волны шовинизма! Я напишу статью… Я камня на камне не оставлю от шляпниковщины! Я заклеймлю этот гнусный оппортунистический союз пролетариата с коронованным мясником!
— Да наплевать рабочему на ваши статьи, Владимир Ильич! — взорвался Беленький, теряя всякое самообладание. Старый большевик шагнул вплотную к Ленину, нависая над ним, и его лицо перекосилось от бешенства: — Пролетариату в окопах плевать на Женевские резолюции! Солдат хочет жить! Солдат хочет знать, что у него за спиной есть патроны и хлеб для семьи! А вы требуете, чтобы он стрелял в спину своим братьям ради