Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

А ведь вокруг — и Петр это нутром чуял — уже кружили падальщики, чьей целью было именно столкнуть Россию в пропасть, чтобы затем поживиться ее костями.

«Не бывать по сему, — упрямо подумал Петр, садясь в автомобиль. — Сколь потребуется, столько и сдыхать соглашусь, а не быть по их воле!»

Глава 8

Часть I. Полномочные хищники

Зеркальный Белый зал Зимнего дворца был залит молочным, чуть фосфоресцирующим светом весеннего пасмурного полдня. Паркет из карельской березы, натертый до скользкого стеклянного блеска, отражал лепные карнизы, тяжелые золоченые бра и шеренгу кавалергардов в парадных колетах, застывших вдоль стен бездыханными изваяниями.

Послы великих держав держались плотной группой у центрального входа. В воздухе стояла густая смесь дорогого лавандового одеколона, запаха лощеных манишек, выдержанного британского табака и того особого, едва уловимого холода, который всегда возникает, когда дипломаты высочайшего ранга чуют запах пороха и скорой катастрофы.

Здесь были все. Сэр Джордж Бьюкенен, посол Его Величества короля Великобритании — безукоризненно прямой, в строгом утреннем фраке, с холодным фарфоровым взглядом и моноклем на шелковом шнурке. Француз Морис Палеолог — нервный, утонченный эстет, поминутно теребивший платиновую цепочку карманных часов и кусавший тонкие губы. Посол Соединенных Штатов Джордж Мэри — грузный, седовласый калифорнийский банкир с тяжелой челюстью, взиравший на пышность Романовых с нескрываемым практицизмом трезвого торговца.

И чуть в стороне, словно оберегая личное пространство от европейской суеты, застыл чрезвычайный и полномочный посол Японской империи барон Мотоно Итиро. Одетый в безукоризненный европейский фрак, японец казался высеченным из полированного самшита. Его темные узкие глаза за круглыми роговыми очками оставались абсолютно непроницаемыми, но цепкий, немигающий взгляд внимательно фиксировал малейшие колебания воздуха. Мотоно помнил тайные депеши графа Окумы: в этой зале сегодня решалась судьба не только польских равнин, но и всей Азии.

Справа от возвышения стоял новый министр иностранных дел России.

Накануне Николай, пересилив собственный страх перед думскими либералами, подписал указ об отставке робкого англофила Сазонова. Во главе ведомства на Дворцовой площади встал барон Роман Романович Розен — бывший посол в Вашингтоне и Токио, многолетний критик безоглядного подчинения Лондону и Парижу, ветеран жесткого дипломатического реализма. Шестидесятивосьмилетний старик с бульдожьей хваткой и белыми бакенбардами стоял неподвижно, заложив руку за борт мундира, готовый принять на себя первый залп союзнического негодования.

Двери в Малую анфиладу распахнулись.

Дежурный церемониймейстер даже не успел ударить тростью в паркет. Шаги, раздавшиеся под сводами зала, не походили на поступь европейских монархов. Это был мерный, тяжелый, пружинящий шаг великана, привыкшего мерить версты по палубам боевых кораблей и мерзлым брустверам.

Послы замерли. Палеолог непроизвольно выронил из рук серебряную табакерку; звон металла о дерево прозвучал в мертвой тишине, как выстрел.

Никакой холст, никакое описание не могло передать давления этой живой массы. Человек, вошедший в залу, физически вытеснял собой воздух из просторного помещения.

Но еще больше дипломатов поразил его облик.

Европейские кабинеты ждали увидеть полубезумного, заросшего варвара в дегтярных сапогах и холщовом рубище, о котором шептались столичные сплетники. Вместо него перед ними стоял безупречный монарх, словно сошедший с парадного портрета кисти Натье.

Петр был начисто, до немыслимой гладкости выбрит — лишь жесткая щетка коротких смоляных усов топорщилась под носом. Длинные черные волосы были аккуратно уложены — стричь их накоротко он отказался. На исполине сидел пошитый с иголочки темно-зеленый китель морского ведомства образца 1915 года с серебряными пуговицами с якорями — чин контр-адмирала, в точности соответствовавший его историческому званию шаутбенахта флота, пожалованному за Гангутскую викторию. Никаких лишних орденских звезд, лишь голубая лента Андрея Первозванного через плечо да простой белый эмалевый крест Святого Георгия в петлице. Барон Розен и офицеры Генерального штаба провели с государем полных три часа, раскладывая перед ним диспозицию европейских кабинетов, и ученик воспринял правила игры мгновенно, с хищной цепкостью гения.

Рядом, чуть позади, шел Николай II — в скромном мундире полковника. Последний самодержец казался лишь бледным адъютантом при этой сокрушительной, граниту подобной фигуре.

Петр не сел в предложенное кресло с золочеными подлокотниками. Он подошел к круглому столику красного дерева, оперся на него тяжелым кулаком, отчего полированная столешница глухо скрипнула, и окинул послов холодным, колючим взором круглых навыкате глаз:

— Который от Георга? — спросил он по-голландски, с резким, раскатистым старинным амстердамским акцентом, почерпнутым им с верфей семнадцатого века.

Бьюкенен, в совершенстве владевший дипломатическими языками, слегка поклонился, стараясь сохранить фамильную британскую невозмутимость, хотя мускулы на его щеках натянулись струнами:

— Я имею честь представлять Его Величество Короля Георга V, Ваше… Величество. Мы чрезвычайно удивлены… и глубоко обеспокоены событиями последних суток. Лондон ожидает разъяснений относительно стабильности русского командования и перемен в правительстве.

Петр усмехнулся — криво, неприятно, обнажив крупные зубы:

— Беспокойство ваше мне ведомо, англичанин. Вы всегда беспокоитесь, когда чужими руками жар из печи загребаете. Покуда русский мужик в болотах кровью харкает, ваши лорды в Сити фунты пересчитывают. Сколько дивизий король выставил во Фландрии?

— Британский экспедиционный корпус насчитывает свыше трехсот тысяч доблестных бойцов… — с достоинством начал сэр Джордж.

— Триста тысяч? — усмехнулся Петр. — Триста тысяч лавочников! У меня на фронте три миллиона мужиков грудью закрывают Париж и ваши проклятые острова! А вы присылаете мне ноты о «беспокойстве»?

Он резко повернул голову, переведя яростный взгляд на побледневшего Палеолога:

— А ты, француз? Твоя республика третью неделю слезно молит о наступлении в Карпатах, дабы оттянуть германские корпуса от Вердена?

Палеолог судорожно расправил плечи, пытаясь включить всю силу галльского красноречия:

— Франция истекает кровью, государь… Лучшие сыны нашей нации гибнут в окопах Шампани. Мы рассчитываем на верность союзническому долгу… на нерушимость франко-русского союза…

Петр сделал шаг вперед. Послы инстинктивно, повинуясь первобытному чувству самосохранения, подались назад.

— Долгу? — прошипел исполин, наклоняясь так низко, что француз почувствовал исходящий от царя запах — табака, бумаги, чернил и, почти неуловимо — пороха и оружейной смазки. — А где ваши поставки тяжелой артиллерии? Где винтовки, за которые казна платила золотыми слитками через ваши банки еще в ноябре? Где конвои с порохом в Архангельск? Вы держите корабли в портах, боясь немецких подводных лодок, пока русская армия отбивается штыками! Мы платим за ваш покой мужицким мясом, а вы нам за наши же червонцы бракованные гильзы шлете?

— Государь, морские коммуникации крайне опасны… международное право… морская блокада кайзера… — забормотал Бьюкенен,